— Боюсь, это за пределами наших возможностей. Мы могли скрывать его присутствие в стране, пока никто не был в курсе, но теперь уже не получится. Суды не закроют на такое глаза, особенно сейчас.
Роза откашливается и указывает на какой-то из пунктов.
— То есть рабство сроком на десять лет — и потом вы подумаете над тем, помочь ли мне с гражданством?
Патрисия заглядывает ей через плечо. Об этой части она не знала.
— Да. Судья сделает все, что в его силах…
— Мы уже слышали это пять лет назад, и он ничего не сделал.
Роза замолкает, и Патрисия чувствует, как ее гнев растет, подобно громовым раскатам.
Так вот почему Рэндалл хотел, чтоб она занялась этим. Это не очень-то приятно, когда тебе предлагают подписать несправедливый контракт.
Патрисия отлично знает, каково это.
— Ну, если ты подпишешь вот тут, то это закрепит на бумаге обязательство…
— Миссис Лейн, он «подумает». Едва ли это стоит десяти лет моей жизни. Я подпишу контракт, только если вы внесете в него изменения. Пять лет — и вы гарантируете мне получение гражданства. И Мигелю, если он сможет вернуться.
— Ты же знаешь, что это не в моей власти, Роза, — подпустив в голос мягких ноток, говорит Патрисия. — Но я могу гарантировать тебе работу и защитить от ужасной болезни…
— Нет, миссис Лейн, это не контракт найма, это договор о рабстве. Здесь даже не написано, что вы будете мне платить. Сколько стоит эта вакцина?
Патрисия отступает на шаг назад.
— Около тридцати тысяч долларов.
— Десять лет за тридцать тысяч долларов, то есть по три тысячи долларов в год, миссис Лейн. Это вообще не жизнь! А что насчет больничных дней? А отпуск? Еда? Одежда?
— Здесь говорится, что униформа и предметы первой необходимости будут предоставлены…
Роза резко захлопывает папку с документами и сует в руки Патрисии.
— Рабство! — шипит она. — Я знаю, вы меня считаете глупой, но я не настолько глупа! Нет уж, спасибо!
К удивлению Патрисии, Роза заходит обратно в домик у бассейна — принадлежащий вообще-то Патрисии — и захлопывает дверь у нее перед носом.
Всю дорогу до большого дома Патрисия путается в собственных чувствах. Злится на Розу за ее неблагодарность, а на Рэндалла — за то, что всучил ей контракт, который, по-видимому, представляет собой разновидность современного рабства.
Больше всего она злится на себя саму за то, что подвела их обоих.
Элла ненавидит это голубое детское платьице — как там это называется? сельская мода? — но мама настояла, чтобы она его надела. Они вырядились так, будто едут к бабушке завтракать на Пасху: Элла уложила волосы, а Бруклин одели в ее любимое розовое платье, в кудри вплетены ленточки.
— Что происходит? — спрашивает Элла, когда они садятся в машину.
Мама тоже нарядная, до такой степени, что Элла почти психует, — а она и без того на нервах, ведь мать может в любой момент перестать себя контролировать или просто выехать на встречку. К чему бы ни была эта поездка, наверное, это действительно важно. Мама уже больше двух месяцев не выходила из комнаты, если только девочки не заперлись наверху. И она в курсе, что Элла думает по поводу Патрисии.
— Мы едем навестить бабушку, — с жутким спокойствием в голосе отвечает мама.
— Да, это я уже слышала, но ты не объяснила зачем.
— Затем, что так надо.
Где-то на задворках сознания мелькает мрачная мысль, и, подобно пауку, она оплетает липкой паутиной все внутренности. Может, Челси надеется, что во время разговора с бабушкой у нее будет приступ, и тогда… тогда их отношениям, какими бы они ни были, придет конец. Очевидно, что мама и бабушка друг друга ненавидят, и Элла почти уверена, что перестала нравиться Патрисии (если вообще когда-нибудь нравилась ей), когда доросла до того, чтобы твердо сказать нет платьицам и ленточкам. Она не в курсе, как дела у бабушки и справлялась ли бабушка о том, все ли у них в порядке, — но ей кажется, что нет. Скорее всего, бабушка совсем не думала о дочери и внучках.
На самом деле последние пару месяцев были сущим адом. Вся жизнь Эллы свелась к рутине: надо заниматься самой и следить, чтобы Бруклин училась, надо присматривать за сестрой, кормить ее, убираться в доме, листать интернет в поисках новостей о Ярости и читать длинные письма от Хейдена, который заперт в окружном изоляторе временного содержания. Они забрали у него телефон, но разрешают постояльцам — не «заключенным», не «заболевшим», а именно постояльцам — раз в день посещать импровизированную библиотеку (если они хорошо себя ведут и справляются с ежедневными обязанностями). По какой-то причине он тратит это время на написание имейлов Элле. Хейден больше не пытается извиниться, не оправдывается — ничего такого. Просто рассказывает, как прошел его день, хотя Элла никогда не отвечает на его письма. Как будто она просто гребаный дневник для него.