— Так нечестно! — вырывается у Эллы, прежде чем она успевает прикусить язык.
Теперь уже бабушка переносит весь свой яд на Эллу.
— О, неужели? Скажи, ты хочешь вернуться домой и жить с больной матерью и жестоким отцом — или поехать вместе с состоятельными бабушкой и дедушкой в Исландию, где у тебя будет шанс на достойное образование и нормальную медицину? — Бабушка драматично вздыхает. — Это нечестно, само собой. Жизнь вообще несправедлива, но ты наверняка уже и так это поняла.
— Что такое «Исландия»? — спрашивает Бруклин. Она даже отстранилась от бабушки, чтобы задать вопрос Элле, ведь последние несколько месяцев именно старшая сестра отвечала на все ее «что» и «почему».
— Такая страна в Европе, — объясняет Элла. — Там холодно, и люди часто едят рыбу.
— Фу! — Морщит нос Бруклин. — Не люблю рыбу! Если только это не рыбные палочки с кетчупом.
— Но у них даже нет паспортов, — с отчаянием в голосе шепчет мама.
Бабушка слегка шевелит наманикюренными пальчиками.
— У судьи много друзей, которые помогут достать все, что потребуется. Мы живем в сложные времена, моя дорогая.
— Мама, даже не думай об этом! — твердо заявляет Элла. Ей хочется обнять мать или хотя бы дотронуться до нее, но инстинкт выживания сильнее: слишком свежи воспоминания о том, как мама может потерять контроль.
— Милая, я…
— Пока ты еще не совсем поддалась эмоциям, напоминаю, что прямо сейчас ты нарушаешь закон, и не один, а сразу несколько, — вежливо говорит бабушка, вытаскивая из кармана смартфон и размахивая им. — Ты должна сидеть на карантине, а не разгуливать по округе с детьми под мышкой, водить машину и вваливаться в дом к пожилым родственникам. Ты представляешь опасность для всех нас.
— Мам… — начинает Элла. Но прежде чем она успевает сказать еще что-то, мама бросается к ней, крепко обнимает и шепчет на ухо:
— Если я не скажу да, то она меня сдаст.
И отступает на шаг. Элла чувствует себя будто маленькая девочка, которую только что бросил самый близкий человек на земле.
— Она не посмеет, — громко говорит она.
— Посмеет, милая. Именно так она и поступит.
Элла знает, что это правда, и все-таки ей не хочется верить, что людям разрешено иметь такую власть, что деньги означают абсолютную вседозволенность. Немыслимо, чтобы мать так отвратительно обращалась с собственной дочерью. Непонятно, зачем вообще бабушка хочет забрать их, ведь прежде внучки ее совершенно не интересовали — разве что в декоративном смысле. Не иначе как она питается чистой злобой.
— Невежливо говорить о людях в третьем лице, когда они стоят рядом с тобой, — с упреком замечает бабушка. — И не нужно сверлить меня взглядами, как будто я какая-то злодейка. Кажется, я вообще единственная из присутствующих руководствуюсь соображениями безопасности. И только у меня есть все ресурсы, чтобы ее обеспечить. Я делаю, как лучше для всех.
— Чушь собачья, — рычит Челси.
— Можешь сколько угодно выражаться, но ты понимаешь, что я права. А если еще не понимаешь, то мне действительно стоит звонить в полицию.
Какое-то время они просто стоят в напряженной тишине, и тут Бруклин нарушает ее.
— Мне надо пописать, прежде чем мы отправимся туда, где холодно и рыбы.
Только когда она убегает в ванную, которая находится на другом конце дома, мама позволяет себе громкий всхлип — один, другой, и тут уже слезы не остановить. Плевать на Ярость. Элла подбегает к ней и крепко обнимает, боясь, что сама расплачется.
— Хорошо, я… Я буду жить в домике у бассейна и…
— Я отзываю это предложение, — высокомерно и холодно заявляет бабушка. — Не думаю, что это хорошая идея. Я потратила достаточно времени, сил и нервов, пытаясь помочь тебе, направить тебя в нужную сторону, — но на сей раз ты сама по себе.
— Нет! — рыдает Элла, уткнувшись маме в плечо. — Ты не можешь так просто взять и вышвырнуть ее!
— Все нормально, малышка, — тихонько шепчет мама. — Это только на время. Я найду деньги, сделаю прививку и вернусь за тобой. Обещаю, все будет хорошо.
— Не можешь ты этого обещать! Никто не может!
— Очень жаль, потому что я уже пообещала.