Просто вещь.
Сосуд для его мыслей, безмолвный свидетель его беспрерывных мучений.
Хейден живет с другими мальчиками в возрасте от пяти до семнадцати лет в здании заброшенного теперь универмага. Они спят на армейских раскладушках, накрываются колючими одеялами, а еще им приходится обслуживать себя самим: готовить пищу, убираться и присматривать за младшими. Почти каждый день ребят постарше сажают в автобусы и отправляют на улицы — собирать мусор и наводить порядок в общественных зданиях. Рядом всегда ошиваются вооруженные охранники в камуфляже, но никто не разговаривает с мальчиками, если только у кого-нибудь не случается приступ Ярости. Тогда, по словам Хейдена, парни из нацгвардии оттаскивают заболевшего от жертвы и засовывают в карантинную камеру (по сути просто в гигантскую собачью конуру). Хейден пишет, что все это напоминает первый фильм о Ганнибале. Если заболевший не уcпокаивается сам, его накачивают транквилизаторами, а потом он приходит в себя, не помня, что случилось. У Хейдена, конечно, не было приступов Ярости, потому что никакой Ярости у него нет — и это знают и он сам, и Элла.
Все это напоминает дурацкую школу-интернат, а не карантин, и бедолаге Хейдену приходится исполнять роль няньки для младших и чистить туалеты. Элла испытывает мрачное удовлетворение оттого, что в то время как она из-за Ярости потеряла работу няни, Хейден вынужден присматривать за детьми совершенно бесплатно, и к тому же его подопечные время от времени превращаются в Маугли. Один шестилетка пытался разбить Хейдену голову словарем. Раньше он посмеивался над Эллой за то, как она носится с Бруклин (и да, сейчас она нянчит сестру 24/7), может, хоть теперь немного поймет, каково это — нести ответственность за других.
Элле плевать, через что там проходит Хейден, но она предпочитает быть в курсе, потому что у мамы и вправду Ярость, а отца предположительно держат в одном из местных изоляторов. Непонятно, как Хейдену вообще удается отправлять эти письма, но ему и раньше нравилось воображать себя хакером. Как-то раз он залез в школьный компьютер и разослал всем фотки с обнаженкой, которые отыскал на сервере директора (теперь уже бывшего), и, кстати, его так и не поймали.
Элла не может не задаваться вопросом: а есть ли у отца доступ к компьютеру? И если да, то пытался ли он связаться с мамой? Челси ничего не говорила, но ведь она уже несколько месяцев взаперти. Элле отец не писал, но, в конце концов, зачем ему это делать? Они не близки, не привыкли общаться друг с другом. Два года назад она удалила его из друзей на Фейсбуке
Поездка выходит странная. На дороге не так уж много машин. Во-первых, потому, что выяснилось, что те, у кого случается приступ Ярости, могут целенаправленно таранить других водителей на полной скорости. Во-вторых, школы летом не работают. В-третьих, большинство богачей (а также людей, которые мнят себя богатыми) уехали на север — туда, где не живут комары. Элла читала, что цены на гостиничные номера, а также на аренду квартир в средней полосе значительно выросли, и теперь к северу от линии Мэйсона — Диксона не найдешь и свободную кровать, не то что комнату. На влажном юге остались только те, у кого нет денег, чтобы уехать, а еще те, кто прячется за крепкими заборами (и, по мнению Эллы, скрывает, что кто-то в доме болен Яростью). Учитывая, что их семья еще никуда не уехала, а мама настаивает, чтоб Элла включала кондиционер, только когда температура переваливает за двадцать три градуса, и обязательно выключала свет, уходя из комнаты, Элле начинает казаться, что они из тех, у кого проблемы с деньгами.
Они останавливаются на красный, хотя на перекрестке больше нет машин. Элла сидит на заднем сиденье с Бруклин. Прямо перед ними — маленькое здание, раньше Элла не обращала на него внимания, потому что обычно она следит за дорогой или копается в телефоне, ожидая, пока загорится зеленый. Это желтый магазинчик размером чуть больше ванной комнаты. На вывеске значится: «Полы Большого Фреда». Бегущая строка вопит что-то о том, что все женщины мечтают о новом ковре, но в глаза бросается вовсе не она, а красное пятно на стене возле входа. Оно примерно на высоте головы взрослого человека. Пятно выглядит будто… огромный всплеск. Под пятном на земле лежит нечто, напоминающее тело в клетчатой рубашке. На месте головы — здоровенный бетонный блок.
Мама, наверное, тоже видит это, потому что трогается с места и проезжает на красный. Ну и замечательно. Элла уже больше не могла смотреть на маленький магазинчик желтого цвета и куль, который когда-то был человеком. К счастью, Бруклин ничего не замечает: она сидит за маминым креслом и восторженно залипает на очередной мультик про принцесс.
У въезда их встречает Гомер, охранник. Спецодежда на нем висит мешком. Он подходит взглянуть на мамины водительские права и пропускает их. Мама с облегчением выдыхает, и Элла вдруг понимает, что с того момента, как у нее случился приступ, это первый раз, когда она встречается со взрослым человеком (не считая дяди Чеда). Неужели мама всерьез думала, что дядя Гомер потребует от нее сдать какой-нибудь мазок и отправит в тюрьму?
В бабушкином районе все иначе. Во дворах — идеальная зелень, будто это газон для футбольного поля. Пахнет летом, пальмы и цветы ярко выделяются на фоне внушительных особняков, в декоративных фонтанчиках плещется вода. На тротуарах нет людей: ни спортсменов на пробежке, ни старушек, гордо выгуливающих крошечных пуделей или холеных охотничьих собак. Не видать ни гольф-каров, ни игроков в гольф. На идеальных зеленых холмах с идеальными флажками возле лунок не ошиваются сердитые старики с клюшками. Красивый, сияющий город-призрак. По дороге медленно ползет грузовик, разбрызгивая яд от комаров (хотя все прекрасно знают, что их нельзя вывести окончательно).
— Ты хотя бы в курсе, дома ли бабушка? — спрашивает Элла.
Мама отвечает не сразу, и когда в конце концов выдавливает «нет», это звучит почти вопросительно.
Бруклин на заднем сиденье дрыгает ногами в такт песням в наушниках с кошачьими ушками.
— Мам, ну серьезно, что происходит? Пожалуйста, ответь! Я не… это… — Элла шмыгает носом, она вот-вот расплачется. — Ты понимаешь, как мне тяжело?
Челси паркует минивэн на пустой подъездной дорожке и смотрит в зеркало заднего вида, чтобы пересечься с дочерью взглядами, установить контакт настолько, насколько возможно. Обычно Элла предпочитает сидеть спереди. Но только не теперь.
— Я знаю, что тяжело, дорогая. Нам всем тяжело сейчас, да и раньше было непросто.
Она криво улыбается — грустное крошечное извинение за то, что вообще вышла замуж за папу и не развелась с ним раньше. Элла не пытается натянуть в ответ понимающую улыбку. Мама опять хмурится и продолжает почти обреченно.
— Дядя Чед сказал, что папа скоро вернется домой. Нам нужен какой-то выход.
Голос у нее срывается.
А потом мама выбирается из минивэна и изо всех сил старается выглядеть бодрой, счастливой, очаровательной и полностью контролирующей себя. Знакомый взгляд. Элла его ненавидит, но знает, что должна последовать примеру. Как и папе, бабушке она больше всего нравится, когда улыбается и молчит.
— Пойдем, Бруки. — Она отдирает сестру от планшета, и они идут следом за мамой к парадной двери. Бруклин прыгает и напевает что-то под нос о том, что можно найти у бабушки в вазочке со сладостями. Она приходит сюда, только если в доме вечеринка, в этом случае Бруклин либо плещется в бассейне, либо играет в крокет с милым старичком-садовником Мигелем. Она обожает платья нежных цветов, которые ей покупает бабушка, как и черные лаковые туфельки, и кружевные носочки. Бабушка облачает ее как принцессу, и это все, чего хочет Бруклин. Насколько же проще, когда тебе пять и ты понятия не имеешь, что происходит.
Мама звонит в дверь, и спустя долгое время им открывает бабушка. Сама. Она смотрит на них с неприкрытым недоверием и даже с раздражением.
— Какой сюрприз, — медленно говорит бабушка. Слово «сюрприз» вовсе не подразумевает, что он приятный.
— Привет, мам. Можно войти?
Бабушка оглядывает подъездную дорожку и машет им, приглашая внутрь.
— Приехала сама — на тебя это совсем не похоже.
Они и вправду нечасто приезжают к бабушке, и то лишь по приглашению (больше напоминающему вызов). Элла не может припомнить, чтобы бабушка сама открывала дверь с тех пор, как вышла замуж за дедушку Рэндалла и переехала в этот большой дом. Их всегда встречает улыбчивая, дружелюбная Роза в рубашке поло. Она такая высокая, что вынуждена наклоняться, чтобы не задевать макушкой дверной косяк. А еще всегда рада их видеть — ну или делает вид, что рада.
— А где Роза? — спрашивает Бруклин, и бабушка одаряет ее хмурым взглядом. Элла радуется, что прикусила язык и не задала тот же вопрос.
— Роза и Мигель здесь больше не работают. Бруклин, детка, не хочешь пойти в дом и посмотреть, какие конфеты есть у бабушки?