Она идет на кухню. Не пытается никого из них обнять, не спрашивает, как у них дела. Дом сияет безупречной чистотой, на столе в прихожей — свежий букет белых цветов. Бруклин убегает в залитую солнцем комнату, чтобы совершить набег на полную сладостей хрустальную чашу.
— Как Рэндалл? — спрашивает мама.
Бабушка замирает у барной стойки и поворачивается к ним. Постукивает акриловыми наращенными ногтями по мрамору.
— У судьи много работы.
— Это хорошо.
— Да, это просто замечательно.
Так уж мыслит бабушка. Мир перевернулся с ног на голову, люди умирают, но у ее мужа полно работы и он получает кучу денег, а значит, все нормально.
Элла борется с желанием поерзать, пока мама и бабушка сверлят друг друга взглядами, нацепив маски холодной вежливости. Нигде нет такой абсолютной тишины, как в доме у бабушки. Ни домашних животных, ни бормотания телевизора, ни шума бытовой техники — только тикают часы дедушки Рэндалла в большой белой столовой, куда им вход воспрещен.
— Ты что-то хотела? — наконец спрашивает бабушка. Так холодно и ровно, таким официальным тоном, будто они незнакомцы, которые постучались к ней в дверь и пытаются впарить печенье, которое ей вовсе не нужно.
— Мне нужно одолжение.
Губы у бабушки кривятся, как у диснеевской злодейки.
— Прости, дорогая, я не расслышала, можешь повторить?
Мама раздраженно фыркает, ее маска тоже сползает.
— Я сказала, мне нужна от тебя услуга.
— И какая же это услуга? — Бабушка скрещивает на груди руки и опирается спиной о стойку. Она выглядит такой молодой, такой живой и цельной, как будто питается чужим унижением. Элла всегда находила странным, что мама всего на двадцать лет старше нее самой, а бабушка — всего на восемнадцать лет старше мамы. У нее есть подруги, у которых мамы старше Патрисии.
Она полна решимости разорвать эту цепь ранних беременностей.
— Одолжи мне денег. На вакцину.
Бабушка вскидывает идеальные брови.
— Ого, деньги? Мне казалось, что у вас в семье Дэвид ведает финансами, а ты только и умеешь, что тратить. Разве это не сфера его… деятельности?
Элла далеко не в восторге от отца, но невольно стискивает кулаки, а мама медленно выдыхает через нос. Бабушка та еще стерва, но никогда не демонстрировала это так открыто.
— Он и в самом деле работает в финансовой сфере. Но оказалось, что он неудачно инвестировал, и я узнала об этом, только когда его забрали из-за Ярости. У нас нет денег, — мама улыбается так, как улыбаются люди, которым уже нечего терять. — Вот так вот. Довольна? Я вышла замуж за урода, который изменял, бил меня, растратил все наши средства, и теперь я нищенка. Все как ты и предсказывала. Ты ведь мечтала, чтоб все так сложилось.
Бабушка широко распахивает глаза, полные фальшивой жалости, шагает вперед и, откинув прядь маминых волос, обхватывает ее щеки ладонями. Мама прекрасно держится. Элла воображает, что именно с таким ледяным спокойствием она продолжала бы стоять, если б по ноге у нее ползла ядовитая змея.
— Дорогая, я никогда не хотела, чтобы ты страдала! Я мечтала дать тебе лучшую жизнь, чем была у меня самой!
Челси отшатывается.
— Не притворяйся, что ты не упиваешься этим.
— Как я могу упиваться несчастьем моей собственной дочери?
— Этим вопросом я задаюсь уже много лет и до сих пор не нашла ответа.
Бабушка тоже отступает на шаг, хитро щурится, перекладывает фрукты в керамической миске. Элла уверена, что все эти яблоки, апельсины и бананы никто никогда не ест.
— Знаешь, вакцина стоит очень дорого.
— Я в курсе. Я верну тебе деньги.