Есть стыковка! История первого рукопожатия СССР и США в космосе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Через четверо суток, 23 апреля, за «Салютом» последовал на орбиту пилотируемый корабль «Союз-10». На нем летели Владимир Шаталов, Алексей Елисеев и Николай Рукавишников, и вот теперь ТАСС сообщил, что они должны посетить «Салют». В общем-то, именно это им и удалось сделать: на следующий день после старта Шаталов привел корабль к большой станции, но тут у него и его экипажа возникли проблемы. Они смогли провести нормальное мягкое касание, но замки на адаптере между двумя аппаратами не закрылись, и окончательной «жесткой» стыковки не получилось. Они не могли перейти в «Салют», а потому после всего пяти с половиной часов в состыкованном положении вынуждены были расстыковаться и отправиться домой.

Советская пресса заявила, что «Союз-10» «полностью выполнил» свои задачи, которые состояли в «испытаниях» систем сближения и стыковки, но мы знали, что это вздор: никто не будет отправлять экипаж всего лишь для таких испытаний, чтобы затем вернуть его через 48 часов. В течение следующего месяца Советы решили, что «мягкая» стыковка Шаталова оказалась слишком тяжелой для системы, и доработали средства соединения на следующем корабле – «Союзе-11». На нем должны были лететь командир Алексей Леонов и в качестве бортинженеров – Валерий Кубасов и Пётр Колодин.

Основной экипаж и его дублеры прилетели на Байконур 28 мая 1971 года. А через пять дней все пошло кувырком: при заключительном медицинском обследовании у Кубасова нашли затемнение в легком. Начальственные телодвижения после этого очень напоминали то, что происходило с экипажем «Аполлона-13», когда в последнюю минуту Джек Свайгерт занял место Кена Маттингли. Советские правила подготовки говорили о необходимости заменить весь экипаж Леонова. Сам Леонов пытался убедить своих боссов дать ему инженера из дублирующего экипажа – Вадима[111] Волкова. Однако Леонов и Волков немедленно схлестнулись по какому-то вопросу, и Советы решили заменить весь экипаж. Алексей был чрезвычайно расстроен, а Колодин пошел еще дальше – после нескольких стаканов водки он пошел лично объяснить Василию Мишину, главе КБ Королёва и одному из высших руководителей на космодроме, насколько глупо принятое решение. Однако Государственная комиссия уже сказала свое слово.

«Союз-11» стартовал 6 июня 1971 года с командиром Георгием Добровольским и бортинженерами Волковым и Виктором Пацаевым. На следующий день Добровольский привел «Союз» на стыковку с «Салютом»[112]. Усиленный адаптер на сей раз сработал отлично, и вскоре Пацаев вплыл через открытый люк в станцию.

«Салют» имел в длину около 23 метров[113], его герметичный рабочий объем был около 100 кубометров, что было очень неплохо по сравнению с «Союзом» или «Аполлоном». Питание поступало от двух комплектов солнечных батарей, один из которых был смонтирован на переднем переходном отсеке, а второй – на хвостовом двигательном отсеке. (Этот базовый проект «Салюта» прошел несколько эволюций и в конечном итоге превратился в Базовый модуль станции «Мир» и в Служебный модуль МКС.)

Мы на Западе слышали в это время исключительно хорошие новости. Экипаж перешел на «Салют» и занялся приведением его в порядок, словно трое парней, выехавшие на природу. Их показывали по телевидению почти каждый вечер, и казалось, что космонавты испытывают удовольствие. Для советской аудитории словно вернулись старые добрые времена Первого спутника и «Востока». Пусть американцы летают на Луну, зато советские космонавты первыми обживают космос.

Космонавтам требовалось должным образом приспособиться к жизни в космосе. В течение всего полета вставали медицинские вопросы, поскольку он планировался на 24 или 25 суток. До этого времени самым продолжительным был 18-суточный полет Николаева и Севастьянова на «Союзе-9» в июне 1970 года. Экипаж тогда оказался настолько вымотан, что космонавтов пришлось выносить из спускаемого аппарата на носилках. Не желая повторения подобной истории, космонавтам на «Салюте» предписали по часу тренировок на бегущей дорожке каждый день.

Кроме того, у них были проблемы в общении. В советской системе тогда, как и в российской сегодня, космический экипаж составляется из космонавтов разных отрядов – командир из военного отряда, а бортинженер – из гражданской группы в КБ Королёва[114]. В данном случае из-за различных перестановок в последнюю минуту экипаж недолго тренировался вместе – Добровольский присоединился к Волкову и Пацаеву лишь в середине февраля 1971 г.

В конечном итоге, однако, экспедиция доковыляла до финиша. 26 июня космонавты начали консервировать «Салют» до прибытия следующих посетителей – этот процесс занял три дня. Вечером 29 июня они забрались в «Союз» и попрощались с первой в мире пилотируемой космической станцией. Они должны были с глухим ударом встретиться с Землей в Казахстане на третьем витке после расстыковки, незадолго до рассвета.

Экипаж сделал облет станции, а затем построил ориентацию для спуска. Через два часа сработала тормозная двигательная установка, и в этот момент голосовая связь между «Союзом-11» и центром управления полетом прекратилась. Автоматически отделились орбитальный и приборно-агрегатный отсеки, что подтвердила телеметрия. Спускаемый аппарат совершил посадку на Землю под парашютом, как и планировалось. Но когда поисково-спасательная группа добралась до «Союза» и открыла люк, она увидела самое страшное зрелище в своей жизни: Добровольский, Волков и Пацаев были мертвы. Космонавтов достали из «Союза» и попытались провести реанимацию, но время уже ушло. Экипаж погиб от гипоксии и воздушной эмболии из-за разгерметизации спускаемого аппарата.

А произошло вот что: через несколько минут после тормозного импульса орбитальный отсек отделился от спускаемого аппарата. Двенадцать небольших пироболтов должны были сработать последовательно, но из-за чьей-то ошибки они воспламенились в одно и то же время. Удар от такого разделения оказался сильнее расчетного и спровоцировал преждевременное открытие одного из клапанов спускаемого аппарата. (Он должен был открыться на малой высоте, позволяя свежему воздуху проникнуть в спускаемый аппарат.) Космонавты почувствовали падение давления. Добровольский, находившийся в среднем кресле, отстегнулся и подтянулся к переднему люку, полагая, что он является местом утечки, а Волков и Пацаев отключили радиосвязь, чтобы было лучше слышно звук уходящего воздуха. Увидев, что передний люк герметичен, экипаж понял, что утечка, возможно, идет через вентиляционный клапан, расположенный под креслом Добровольского. Экипаж попытался закрыть его, был еще запасной главный вентиль, но тот был по сути обычным паровым клапаном и был смонтирован над плечами членов экипажа. Нужно было сделать 19 оборотов рукоятки, чтобы его закрыть. Плохое проектное решение, как и с люком на «Аполлоне-1».

К этому моменту воздух уходил из спускаемого аппарата уже по крайней мере 20 секунд. Быстрая разгерметизация наверняка сопровождалась страшными болями, и экипаж отключился. Через пятьдесят секунд после первого удара они были мертвы. Космонавты летели без спасательных скафандров, которые бы спасли их. В тогдашней конфигурации в спускаемом аппарате «Союза» просто не было достаточно места для трех космонавтов в скафандрах с соответствующим оборудованием.

К этому дню, 30 июня 1971 года, мы с женой и дочерьми уже посетили Англию, Францию, Швейцарию и Италию и направлялись в Германию, где хотели посетить старых друзей по службе – Хэнка и Ханни Уэст. Хэнк был теперь полковником ВВС и отвечал за американскую часть воздушного коридора, соединяющего Западную Германию с Берлином. Мне был запланирован отдельный визит на конгресс Международной аэронавтической федерации в Белграде, в Югославии, поэтому я отправил Фей и девочек в Берлин.

Еще до прибытия в Белград я услышал новость о гибели космонавтов «Союза-11» при возвращении на Землю. Первое, что меня встревожило – что, быть может, их убил стресс от длительного космического полета, и я стал думать о том, что это будет значить для наших экипажей «Скайлэба». Нам определенно требовалось узнать больше, чем прошло по новостям. И конечно, когда я оказался в Белграде, меня сразу же встретили сотрудники американского посольства и привезли к послу Малькольму Туну. Он попросил меня сопровождать его в советское посольство, где мы выразили наше почтение и соболезнование.

Конференция началась точно по графику вечером 1 июля, отсутствовал лишь космонавт Павел Попович, который вернулся в Москву. Был большой банкет и множество тостов, так что я вернулся в отель лишь в одиннадцать вечера. Через 45 минут зазвонил телефон – звонил посол Тун. «Пакуй вещи, Том, – сказал он. – Ты будешь представлять президента Никсона на государственных похоронах космонавтов завтра в Москве. Вот так сюрприз! Когда в 1967 году погиб Владимир Комаров, Госдепартамент предложил прислать американского представителя на его похороны, но нас осадили заявлением о том, что эта церемония будет носить «частный» характер.

Проще было, однако, сказать это, чем попасть туда. За столь короткое время не представлялось возможным получить разрешение на полет в Россию представительского самолета ВВС США T-39 «Сейбер-Лайнер», но Тун организовал его прилет из Висбадена в Западной Германии и отправил меня в Копенгаген. Там меня ждал специально зафрахтованный DC-9 шведской авиакомпании SAS, идущий в Москву. Все еще ощущая действие нескольких порций водки, не говоря уже о хромоте из-за поврежденного недавно при аварии мотоцикла колена, я понял, что меня ожидает очень длинная ночь. Я попросил персонал посольства отправить сообщение в Берлин Хэнку Уэсту. Оно предназначалось Фей – я обещал захватить ее и девочек по дороге домой.

Кажется, я поспал немного на T-39. Когда мы прибыли в Копенгаген, солнце только взошло. На самолете SAS находились двое пилотов, две стюардессы и я – больше ни одного пассажира. Я попросил служащих компании расстелить на полу несколько одеял и подушек, чтобы я мог поспать по пути в Москву.

В аэропорту в Москве я сошел с самолета с сонными глазами, двигаясь с трудом. Меня встретил Борис Клаузен, поверенный в делах американского посольства, который хотел ввести меня в курс перед похоронами. Однако тут из толпы появился высокий русский генерал и потащил меня прочь от Клаузена. Я узнал его по фотографиям из газет: Георгий Береговой, космонавт, первым испытавший «Союз» в космосе после гибели Комарова[115], и он хотел, чтобы я ехал с ним. Бедному Клаузену оставалось только сорвать с шеи свой черный галстук и передать мне. Я все еще был в красном – с вечернего приема.

С Береговым я приехал в Центральный дом Красной Армии, большой дворец вблизи улицы Садово-Спасская, где проходила церемония прощания и были выставлены урны с прахом трех космонавтов «Союза-11». Я подошел к родственникам погибших и выразил соболезнование от имени президента Никсона, американского народа и астронавтов NASA. Присутствовали многие космонавты: Шаталов и Елисеев, не попавшие в апреле на «Салют», первая женщина в космосе Валентина Терешкова и ее муж Андриян Николаев, которого я встречал годом раньше, когда он посетил Хьюстон. Там же я впервые встретил Алексея Леонова, который должен был идти командиром в этот фатальный полет – только я этого тогда еще не знал.

Настало время вынести урны и поставить их на три катафалка. Каждая урна располагалась в прямоугольной металлической люльке с длинными ручками спереди и сзади. Я помогал поднять ее. Обычный гроб было бы нести легче. Мне казалось, что ручки и сама люлька залиты свинцом.

Каждый катафалк представлял собой серовато-зеленую машину, похожую на американский школьный автобус, со складывающимися серыми бархатными сиденьями внутри для членов семьи – они сели последними. Машины двинулись в сторону Красной площади. Я поехал в лимузине Берегового.

У Красной площади нас ожидала большая толпа – генеральный секретарь Брежнев, премьер-министр Косыгин и президент Подгорный, а с ними сотни других деятелей Коммунистической партии. Мы построились по три в ряд, чтобы проследовать на площадь. Я шел в первом ряду за машиной с урной Добровольского, а Береговой – за мной. Брежнев, не скрывая слез, шел в той же шеренге за левой ручкой.

Когда мы вошли на Красную площадь, я остановился вместе с космонавтами перед Мавзолеем Ленина, с трибуны которого председатель правительственной комиссии по организации похорон[116] стал произносить бесконечную речь. Несколько слов сказал Николаев[117], затем Шаталов[118] произнес длинную речь. После этого к микрофону вышел сам Брежнев. Мое сердце ушло в пятки: я слышал о его шестичасовых выступлениях перед съездами партии. День был жаркий и влажный. Я чувствовал легкое похмелье, у меня болела нога. Советские члены почетного караула вокруг нас один за другим слабели и падали на мостовую. К счастью, годы жизни в Хьюстоне научили меня справляться с жарой и влажностью.

Наконец, казалось, через несколько часов, другая процессия пошла с урнами к Кремлевской стене позади Мавзолея. Прозвучал салют из пушек по экипажу «Салюта», и урны поместили в ниши в стене. Я выразил сочувствие Америки непосредственно Брежневу и Косыгину. Они поблагодарили меня, а затем скрылись в Мавзолее и ушли обратно в Кремль.

Я посмотрел на часы. Уже шесть часов я провел в обществе людей, которые говорили по-русски и только по-русски. Слава Богу, Борис Клаузен отыскал меня и отвез обратно в свои апартаменты в посольстве США, где я смог умыться и немного перекусить. Потом Клаузен с женой покатали меня немного по Москве, прежде чем я вернулся в посольство, где и заночевал. (Фей и девочки были в Берлине. Они услышали сообщение о том, что какой-то американский астронавт принял участие в похоронах космонавтов «Союза-11», но они и не подозревали, что речь шла обо мне!)

На следующее утро я поехал в аэропорт, собираясь вылететь коммерческим рейсом в Вену. Георгий Береговой ждал меня там. «Нам нужно выпить водки», – провозгласил он.

Я запротестовал: «Самолет вылетает через несколько минут…»

«Самолет не улетит, пока я не разрешу».

Потом он сказал: «Ты любишь икру?» Я ответил утвердительно. «Пошли! Тебе нужна закуска!» Он велел мне и переводчику присесть, раздал нам икру и лук и начал произносить тост. У меня не было настроения пить водку этим утром. Я сказал генералу Береговому, что не пью в рабочие часы. Но он начал с обычного тоста за дружбу между нашими странами, ну и пошло. Мне пришлось поглощать икру и пытаться отвечать на тосты Берегового по крайней мере полчаса, пока полностью загруженный самолет и обозленные пассажиры ждали вылета.

Таков был пролог к моему сотрудничеству с Советами.

[111] По паспорту – Владислав.

[112] До дальности 100 метров сближение шло в автоматическом режиме, далее – под управлением Добровольского.

[113] С пристыкованным «Союзом»; суммарная масса комплекса достигала 25 тонн.

[114] Единый отряд космонавтов Роскосмоса был создан лишь в 2011 г.

[115] В 1971 году – заместитель начальника Центра подготовки космонавтов.

[116] Член Политбюро, секретарь ЦК КПСС А. П. Кириленко.

[117] Стаффорд ошибся – А. Г. Николаев на траурном митинге не выступал.

[118] 25 июня генерал-майор В. А. Шаталов был назначен помощником Главнокомандующего ВВС по подготовке и обеспечению космических полетов вместо Н. П. Каманина.