— Асато могут начать дразнить или будут шарахаться в сторону, увидев его глаза. Сама знаешь, насколько крепки в народе предрассудки.
— Когда прежняя сила вернётся, и я сделаю для Асато амулет, — улыбнулась Аюми. — Кусочек красного янтаря подойдёт. И шнурок сплету особым образом! Никто не увидит его истинный цвет глаз. Пусть они выглядят чёрными, как у тебя, да и внутренняя сила будет сдержана. Как только Асато исполнится четыре, ты поднимешься с ним в горы на несколько дней. Там можно снимать амулет без вреда для окружающих. Вы вместе потренируете его способность управлять магическим огнём. Справишься?
Кэндзиро задумался.
— Если уж я привык жить с прекрасной ведьмой, являющейся тайной внучкой русского императора, то к сыну, возжигающему огонь, привыкну тоже, — пошутил он.
— Ах ты! — Аюми набросилась на мужа, поколачивая его маленькими кулачками и при этом смеясь. — Вот, оказывается, что ты о нас думаешь!
Вместо ответа Кэндзиро опрокинул её на пол, застеленный незатейливыми соломенными циновками, и прижался ртом к её нежным губам, всегда горячо отвечавшим на его ласки.
О стремительно надвигающейся войне между Японией и Россией ходило множество слухов, но военные действия так и не начались. Длительные переговоры о разграничении сфер влияния на Дальнем Востоке завершились заключением союза в феврале 1904 года. Никаких сражений и жертв, хотя поначалу, казалось, всё шло к жестокой и кровопролитной войне.
Кэндзиро не переставал удивляться. Где хищный оскал власть имущих? Где неутолимая потребность сталкивать народы лбами и неспособность идти навстречу противнику? Что-то неотвратимо новое, незнакомое витало в воздухе на протяжении нескольких лет, заставляя сердца биться в надежде, что и без обладания неким волшебным талисманом простые люди сумеют увидеть мир, где правят разум и справедливость, а не алчность.
Аюми, как и прежде, продолжала создавать талисманы. Жаждущие исцеления люди со всей Японии, а теперь даже из Китая и с Сахалина, откуда-то узнав о существовании на Хоккайдо целительницы, тянулись в Суццу. Кэндзиро временно оставил археологию, чтобы постоянно оставаться рядом с женой и детьми. Он быстро выучился рыболовству и охоте, помогал Аюми сажать дайкон, алиссумы и лаванду на обширном участке, расположенном между реками Канедайро и Сакай. Излишки созревшего дайкона увозили на ярмарку в Ранкоси и Кусиро, целебные травы сушили и продавали лекарям, приезжавшим из Саппоро. На жизнь хватало.
Никаких цунами, наводнений, нашествия вредителей или засухи посёлок не знал на протяжении вот уже семи лет. Природные бедствия словно обходили Суццу стороной.
Дети радовали, но подчас и озадачивали. Ририка росла робкой девочкой. В свои четыре года она почти всегда молчала в присутствии родителей, лишь изредка односложно обозначая свои потребности, хотя отлично умела говорить. Кэндзиро часто замечал, что во время игр с братом она многословна, весела и довольно смела. Рядом с Асато она оживлённо болтала, совершенно ничего не стесняясь. Рири-тян не отходила от него ни на шаг, всегда предвосхищала его желания, молчаливо выпрашивая у родителей и принося ему то, что он любил. Складывалось впечатление, что малышка испытывает счастье, когда счастлив Асато. Достаточно было заметить, как расцветало улыбкой её светлое личико, если брат смеялся. Кэндзиро не раз посещали невозможные мысли о том, что у них общая душа на двоих, ведь друг с другом они близки, как ни с кем иным.
Несмотря на всё это, Кэндзиро опасался момента, когда Асато впервые снимет защитный амулет, созданный Аюми три с половиной года назад. Он нарочно увёл сына зимой повыше в горы, где на склонах обильно лежал снег, чтобы не только люди, но и растения с животными не пострадали, если вдруг взметнётся пламя. Оставшись наедине с мальчиком, Кэндзиро постарался простыми, понятными словами всё объяснить, чтобы не напугать Асато, но тот в очередной раз удивил его. Услышав, что у него имеется способность вызывать возгорание одним намерением или взглядом, и только кусок янтаря предотвращает беду, Асато спокойно заявил:
— Не бойся, пап. Огонь живёт тут, — он ткнул себя пальчиком в грудь. — Однажды он пытался убежать, но я словил его. И теперь всегда ловлю, — и он, вызвав небольшое пламя в центре ладони, с серьёзным видом сжал крошечный кулачок, показывая, что стихия беспрекословно повинуется ему.
Ожидаемого пожара в лесу не случилось. С того дня по вечерам Асато разрешили дома в присутствии членов семьи снимать янтарный амулет. Кимоно и футоны не возгорались, котацу и свечи перед иконами святых больше не вспыхивали без разрешения, но Кэндзиро по-прежнему казалось странным, как это маленький мальчик с раннего детства умудряется контролировать такую опасную способность, поначалу пугавшую даже Аюми, для которой магия являлась привычной стороной жизни? Но Асато умел без напряжения сдерживать пламя и часто показывал после ужина звонко смеющейся Ририке маленькие искры, пляшущие на кончиках пальцев.
В середине лета Аюми забеспокоилась снова, но по иному поводу. В апреле следующего года пора было отдавать детей в школу, а Ририка по-прежнему отказывалась разговаривать с кем-то, кроме брата. Талисманы Аюми, отвращающие зло, на неё не действовали. Пришло время использовать научные методы вместо магических.
— Думаю, мне стоит отвести Ририку к Мураки-сан, — как-то раз после ужина заговорила Аюми, отрываясь ненадолго от вышивки и поглядывая на мужа, чинившего рыбацкую сеть. — Неумелый доктор не обзавёлся бы большой практикой в Токио, значит, врач он стоящий. А то скоро уедет, забрав жену, и мы упустим шанс.
— Зачем? С Рири-тян порядок, так мне видится, — пожал плечами Кэндзиро. — Просто она застенчивая. А брата любит, ведь они с рождения вместе. Кстати, у сына доктора, говорят, та же беда. Марико-сан жаловалась, что к другим детям пацан не подходит. Молчит всё время. С помощью отца, приезжающего сюда довольно часто, научился разбирать катакану, хирагану, а вскоре и кандзи. Теперь читает запоем. Сначала сказки про богов изучал, бормоча под нос и разбирая текст по складам, а теперь норовит залезть в медицинские записи Юкитаки-сенсея. Что бы понимал там, малец! — Кэндзиро усмехнулся в усы. — Марико-сан куклы ему дарила деревянные, соломенные, бумажные «анэ-сама», делала птичек, лошадок, тэмари [5] и кэндама [6]. Но, самое главное, изготовила своими руками целую коллекцию Ояма [7]. Так он, читать научившись, всё сложил в фуросики [8], завязал аккуратно узлом и принёс ей. И строго так сказал: «Больше — не надо. Я читаю». И действительно читает с тех пор днями напролёт. Побаивается его Марико-сан немного. Собственного сына, представляешь? Говорит, он будто не от мира сего.
— Всё же давай покажем Юкитаке-сенсею Рири-тян, — Аюми умоляюще заглянула мужу в лицо. — Я волнуюсь. Как она будет общаться с одноклассниками в следующем году?
Кэндзиро задумался ненадолго, а потом коротко кивнул.
— Хорошо. Сходи к доктору, если беспокоишься.
При попытке увести её из дома Ририка вдруг заупрямилась и расплакалась так, что Асато пришлось пообещать пойти с ней, иначе сестра не ступила бы и шага за порог. Взяв детей за руки, Аюми двинулась в сторону дома доктора. Увидев, что Асато исполнил обещание и идёт с ней, Ририка мигом успокоилась.
Дом Юкитаки-сенсея заметно выделялся среди одинаковых рыбацких хижин с плоскими соломенными крышами и стенами, сложенными из еловых брёвен и бамбука. Жилище возвышалось, словно императорский дворец над домиками крестьян. Оно имело два просторных этажа, стены из гладко обструганного бука, высокую треугольную крышу, покрытую оцинкованным железом, и огромный чердак, который запросто можно было считать третьим этажом. Рядом с домом пристроилась летняя веранда с резными ясеневыми столбами, большой сарай для инвентаря, стойло для овец, птичник для кур, собственная коптильня для рыбы и прекрасный сад с яблонями, сливами, абрикосовыми деревьями и небольшим прудом для карпов. Кроме супруги доктора и его сына в доме также проживала няня Юико, горничная Рэйка и двое мужчин-работников — Йошито и Таро, занимавшихся уходом за животными, ловлей и копчением рыбы.
За высокой бамбуковой изгородью царила непривычная тишина. Аюми толкнула калитку и вошла во двор. Марико-сан обычно не сторонилась соседей, позволяя днём приходить в гости всем, кто того желал. Поговаривали, что она сама родом из бедной семьи, знает о трудностях людей не понаслышке, потому и не задирает нос, выйдя замуж за состоятельного человека. Аюми пересекла двор и постучала в дверь. Доброжелательная Марико-сан сама открыла ей, но тут же, услышав о причине визита, огорчила Аюми, сообщив, что её супруг вчера покинул Суццу.
— Вы совсем немного опоздали, — сочувственно покачала хозяйка головой. — Теперь Юкитака вернётся только в августе. А в ноябре мы с Кадзу переедем в Токио. В доме останутся Йошито и Таро, а мы будем приезжать на летние каникулы. Хотите чаю?
— А мы не помешаем? — смутилась Аюми.
— Нисколько, — с доброжелательной улыбкой ответила Марико, впуская гостей внутрь. — В одиночку пить чай скучно, а Кадзу вечно не дозовёшься и от книг не оторвёшь. Оставайтесь! У меня есть моти, тогаси [9] и канкидан [10], и я сегодня совершенно свободна.
Аюми кивнула и вежливо сказала, что будет рада составить компанию во время чаепития. Неловко же отказываться от гостеприимства!
Дом внутри был отделан светлыми породами дерева — ясенем и берёзой, отчего казался невероятно широким и просторным. В гостиной, где расположились Марико-сан и Аюми с детьми, находилось множество дорогих вещей, вероятно, привезённых доктором из Саппоро или из столицы. Комнату украшали изящные шёлковые ширмы, резные лакированные шкафчики, великолепные статуэтки божеств из бронзы, оникса, янтаря и нефрита, аккуратно расставленные в токонома.
Горничная принесла расписные фарфоровые тяваны и наполненную сладостями огромную тарелку, украшенную изображениями танцующих журавлей. Увидев на столе, кроме обещанных моти, печений и китайского пирога, разноцветные леденцы на палочке и ароматный коричный рулет, Асато громко сглотнул и во всеуслышание заявил:
— Мам, давай тут подольше останемся! — чем вызвал смех у Марико-сан и заметную неловкость у Аюми.