Он смотрел на Аюми, наблюдая за её ловкими движениями, когда девушка, наполнив свежей водой начищенный до блеска медный чайник, поставила его на хибати [2], и вдруг в сердце появилась необъяснимая уверенность: он не уйдёт ни сейчас, ни потом. Он просто не сможет.
Багрянец рассвета разливался по светлеющему небу, истаивая в клубах тумана, исходящих от горячих источников. Встречая первые солнечные лучи, тантёдзуру [3] взмывали в небо с трубным кличем. Ища удобные места, они собирались на прогалинах, согреваясь в тёплой воде. На плавучих льдах кучками расселись орланы, высматривая добычу. Рыбаки, с раннего утра забрасывающие сети в воду, невзирая на мороз, время от времени кидали за борт испорченную, больную или чересчур мелкую рыбу. Голодным птицам, измученным холодами, незначительные крохи подаяния казалось роскошным пиршеством.
— В юности я думал, что никогда не женюсь. Не хотел отправлять своих детей в жестокий мир, полный боли и потерь. Теперь всё изменилось, — признался Кэндзиро, обнимая Аюми, одетую в амагато [4], сшитое из медвежьей шкуры.
Огромного дикого зверя, нежданно явившегося в начале января, уничтожавшего птицу и скот, воровавшего рыбу из коптильни, наводившего страх на детей и женщин, загоняли в замаскированную ветками яму всем посёлком. Когда охота успешно завершилась, удалось добыть из туши хищника много мяса и жира, разделив поровну на всех. Шкуру забрал Кэндзиро, ибо план поимки животного придумал именно он. Осуществляя задуманное, мужчина проявил недюжинную смелость, поэтому самое ценное — медвежий мех — отдали ему. И теперь Аюми щеголяла в тёплой накидке и удобных полусапожках куцу, которые могли себе позволить только зажиточные горожане в Саппоро.
— Не знаю почему, но мне кажется, будто мир изменился после нашего знакомства. Скоро везде начнётся счастливая жизнь, лучше, чем прежде. Сердце подсказывает. Слишком самонадеянно мечтать о таком, да? — Кэндзиро улыбнулся.
— Вовсе нет, — Аюми отрицательно покачала головой. — Наоборот, я рада, что ты так думаешь, — она приложила руку к животу, заботливо укутанному меховой накидкой. — И я верю твоим предчувствиям, — тихо добавила она.
Они помолчали.
— Кайоши вчера приходил за амулетом, — снова заговорила Аюми. — Я заменила ему талисман, а он вдруг сказал, что Господь послал в Суццу ангелов, — она склонилась к плечу мужа. — Говорит, двойняшки у нас родятся: сын и дочь, как мне и привиделось. Только, — тут лицо женщины слегка омрачилось, — Кайоши уверяет, будто с девочкой сложно будет поначалу, но со временем всё наладится. Сына же посоветовал принимать таким, какой он есть. «Огненный ангел придёт, но с миром — не с мечом», — добавил он. Вот о ком он так сказал? О нашем сыне или о ком-то другом? После его ухода мне почему-то виделось ночь напролёт, как мир рушится, и всё исчезает. Но страха не было, знаешь, словно это уже случилось в далёком прошлом. А ещё я видела молодого мужчину с белыми волосами и серо-голубыми глазами, подобными стали кинжала. Может, стоит пойти и расспросить Кайоши, что всё это значит?
— Не надо. Бедняга без того нездоров, — вздохнул Кэндзиро. — Да и вообще… забудь о дурных снах. С детьми и с миром, в котором мы живём, всё будет в порядке.
— Я схожу к отцу Антонию, — решилась Аюми. — Он нас обвенчал, значит, поможет молиться о благе детей.
— Сходи, — вдруг согласился Кэндзиро. — Отец Антоний — светлый человек. Увидишь, он скажет, что твои страхи беспочвенны, — и молодой мужчина нежно поцеловал жену в висок.
Великая княжна, только незаконнорождённая… Трудно было принять истину, открытую матерью перед тем, как душа Садако отправилась на небеса. Аюми очень долго сидела возле тела, прижавшись щекой к холодеющей руке. Она, конечно, знала о том, откуда некогда приехали её мать и бабушка, но никогда не задавала вопросов о том, почему фрейлина София покинула Россию. Выходит, императрица приревновала! Не пожелала, чтобы какая-то служанка воспитывала маленькую княжну на её глазах. Проще было отослать ненавистную соперницу, ставшую новой фавориткой венценосного супруга и тайно зачавшую от него младенца. Япония даже много дальше, чем Сибирь, и предлог отправки неважен. Христианская миссия подвернулась — и то хорошо, лишь бы с глаз долой.
— Выходит, в Ририке и Асато течёт царская кровь? — растерянно пробормотал Кэндзиро, присаживаясь рядом с супругой и косясь в сторону сладко спавших на футоне детей.
— Как и во мне, — опустошённо вымолвила Аюми.
Признание матери не принесло радости, только ошеломило и вызвало сильную тревогу. После похорон, когда разошлись соседи, приглашённые проститься с Садако-сан, супруги наконец остались наедине, успокоив плачущих детей.
— Наверное, лучше им расти, не зная правды, — решила Аюми. — Зачем лелеять в невинных сердцах гордость, для которой нет повода? Правильно будет молчать, пока они не повзрослеют достаточно, чтобы не болтать о своём происхождении, вызывая зависть и враждебность. Папа Садао узнал правду и после этого возненавидел меня и маму… Я не хочу, чтобы Асато и Ририку окружающие тоже ненавидели!
— Не жалеешь, что отказалась уехать в Токио с Акеми-сан, когда она предложила? — поинтересовался Кэндзиро. — Наверное, там детям было бы лучше. Хикару-сан не возражал против нашего присутствия.
— У них своя семья, — отозвалась Аюми. — А мне и здесь хорошо. Не хочу ни от кого зависеть. Пусть мы живём небогато, зато я свободна и нахожусь в собственном доме.
— Скажут ли нам дети спасибо, повзрослев? — задумался Кэндзиро.
— Скажут. Ведь они научатся самостоятельно добывать пищу и чувствовать гордость за свои достижения. Если будут хорошо учиться, то у них появится шанс поступить в среднюю и старшую школу в Саппоро, а затем получить высшее образование в Тодай. Конечно, им придётся много работать и стараться получать отличные отметки, но я не вижу в этом ничего невозможного. Они справятся.
Кэндзиро медленно кивнул.
— Но всё-таки я бы подумал о предложении Акеми-сан. Мы можем помогать Хикару с мануфактурой, а он бы дал возможность нашим детям выучиться в Токио.
— До этого ещё долго. Кроме того, сам видишь, с Ририкой и Асато далеко не всё просто, — лоб Аюми перерезала тонкая морщинка, а голос стал взволнованным. — Кайоши оказался прав. Асато и правда словно огненный ангел, а Ририку нельзя увезти далеко от дома. Она плачет навзрыд и перестаёт есть. Отец Антоний говорит, со временем это пройдёт по воле Божьей. Но кто знает, что такое с ней сейчас творится? Мои амулеты бессильны, — Аюми опустила руки. — И ещё этот странный цвет глаз у Асато… Были бы его глаза голубыми, как мои, или чёрными, как у тебя, я бы не беспокоилась. Но почему его радужка похожа на цветки лаванды? И это ведь не проходит! И я не понимаю, почему иногда огонь сам собой загорается, когда Асато ползает рядом с очагом? Пару раз пелёнки вспыхнули, хоть он лежал далеко от пламени…
— «Огненный ангел»? — усмехнулся Кэндзиро, повторяя определение, данное их сыну безумным юношей-художником, безнадёжно влюблённым в Аюми.
— А вдруг и у них — дар? — вполголоса проговорила Аюми. — Только оба малы, потому нам неведомо, чем их одарил Господь.
— Даже ты не видишь, чем они одарены? — недоумевал Кэндзиро.
— Нет, не вижу. Долгая болезнь и уход мамы истощили меня. Я потеряла часть силы, пытаясь спасти ей жизнь, хоть и знала заранее, что это бесполезно. Конечно, со временем я восстановлюсь и снова стану сильнее, но сейчас от меня мало толку. Прости.
В сердце Кэндзиро толкнулся застарелый стыд и чувство вины.
— Отдыхай, — он погладил Аюми по волосам. А потом не выдержал, и слова признания сами собой сорвались с языка. — Знаешь, два года назад, вернувшись сюда после смерти мамы, я был очень зол и собирался во всём обвинить тебя. Да, к счастью, я удержался от обвинений, но в душе моей тогда кипел гнев, которого ты не заслужила. Даже полюбив тебя и взяв в жёны, я продолжал думать, что моя мама могла бы жить, если бы ты не отправила меня на ту бесполезную гору, а сделала амулет сама. Теперь-то я понимаю: есть неизбежная смерть, над ней не властны ничьи талисманы. Ты ведь так старалась спасти Садако-сан, но её жизнь достигла финала. Ничего не вышло, как и с моей мамой.
— Да. Я очень старалась, но… — плечи Аюми задрожали, но она быстро взяла себя в руки и успокоилась. — Ничего. Мы вместе, и у нас родились дети! — лицо её озарилось нежностью, стоило лишь взглянуть на спящих малышей, прижавшихся один к другому во сне. — Мы будем растить их, радоваться первым шагам. Мы сумеем научить их любить и уважать свои способности, чтобы то, чем их одарили боги, пошло всем людям на пользу, а не во вред.