— Погибла в пожаре. Знаю.
— Ей было всего девятнадцать! Такая молодая, — неожиданно Рука расплакалась. — Она ещё ничего не успела сделать. Представляю, как ей не хотелось умирать!
Я насторожился и испугался, увидев такую реакцию обычно сдержанной сестры, но прежде чем я успел сунуться с братскими объятиями и утешениями, Рука быстро овладела собой и вытерла слёзы.
— Извини, я нелепо себя веду. Не обращай внимания. Скоро успокоюсь.
После этого я полночи не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок и вспоминая то трагическую историю Аюми-сан, то внезапные слёзы Руки. И сердце сковывало пугающим предчувствием.
Ру-тян всегда была самым близким мне человеком, поэтому очень больно вспоминать единственный случай, когда я незаслуженно её обидел, поддавшись идиотской ревности. До сих пор ненавижу себя. Я не имел права так разговаривать с ней.
Это случилось в апреле 1916 года. Сидеть на занятиях в школе стало невыносимо, и я сказался больным. В последнее время устраивать такие фокусы было проще простого. Температура тела, подчиняясь мысленному приказу, подскакивала до тридцати восьми и пяти за считанные доли секунды. Медсестра, всплеснув руками, заставила меня выпить какой-то горький порошок и отправила домой. Мгновенно «выздоровев», стоило лишь выбраться за пределы школы, я помчался на железнодорожную станцию и купил билет до Токио.
Добравшись в Тодай, расспрашивая попадающихся навстречу студентов, я быстро выяснил, где находится корпус педагогического факультета. Внутрь меня, конечно, не впустили. Миловидная девушка вежливо попросила подождать, пока она не разузнает, где сейчас находится Цузуки-сан.
Через несколько минут она спустилась и сказала, что моя сестра занимается в библиотеке, ей сообщат о моём приезде, но мне лучше всего дождаться её во дворе. Я отправился бродить по территории университета, сопровождаемый любопытными взглядами студенток, пока в одном из укромных уголков сквера под цветущей сливой не увидел анэсан.
Она самозабвенно целовалась. И если бы со своим ровесником! Мою сестру, одетую в прекрасное ярко-голубое кимоно, нагло тискал какой-то хам, который, как мне поначалу показалось, годился ей в отцы.
Я сгрёб наглеца в охапку и приподнял над землёй.
— Убери от неё руки! — громко и отчётливо проговорил я, разворачивая мужчину лицом к себе.
Несостоявшийся жених уставился на меня безумным взглядом:
— Что вы себе позволяете?!
Глаза Руки испуганно округлились.
— Асато, отпусти его, — вежливо попросила сестра, правильно оценив моё состояние.
Я разжал пальцы. Ухажёр рухнул вниз, как мешок с рисом, но тут же снова вскочил на ноги.
— Немедленно назовите себя! — возмущённо потребовал он. — Я подниму вопрос о вашем исключении!
— А я не студент, — радостно сообщил я. — К сестре в гости заехал.
— Это ваш брат? — растерянно уточнил «жених», обернувшись к Руке.
— Да, — отозвалась та. — Простите, сенсей, — и вежливо поклонилась, после чего мне захотелось врезать наглецу в челюсть.
— Нет, это вы меня извините, Цузуки-сан, — в свою очередь откланялся хам. — Я спешу.
И удалился.
Теперь весь мой нерастраченный гнев обратился на Руку.
— Почему он?! — закричал я. — Ему же минимум сорок!
— Тридцать три, — тихо сказала Ру-тян, уткнув взгляд в землю.
— Всё равно старик!
— Он мой преподаватель философии. Очень достойный человек. Зачем ты вмешался? Я бы сама разобралась, как себя вести.
— Ты?! — злой смешок вырвался из моей груди. — Не похоже! Он трогал твои колени! Вот, значит, чем ты тут занимаешься!
— Асато, прекрати. Я уже взрослая и имею право на свой выбор.