Мама закричала, стала хлопать его по щекам, пытаясь привести в чувство, но отец уже не дышал. На лице его застыла едва приметная улыбка.
Он умер счастливым.
Рука вернулась домой на следующий день. Она закрылась в комнате, и я долго не решался постучать к ней. Когда же всё-таки набрался смелости, Ру-тян сразу разрешила мне войти, и мы целый час сидели бок о бок напротив фигурки Будды, глядя на зажжённые свечи.
Так мы остались втроём в огромном доме. Мы не возвращались к обсуждению смерти отца, но я видел, как сильно переживает Ру-тян. Однако её вины в случившемся не было! В конце концов, я не выдержал и сказал об этом.
Сестра слабо улыбнулась:
— Я стараюсь прогнать это чувство, но оно возвращается. Я всё время думаю, что могла бы сделать другой амулет или сплести этот чуть иначе, и отец бы поправился. Я ненавижу своё бессилие! Зачем нужен дар, если я своим родным помочь не могу?! За столько лет не избавила тебя от твоей мучительной, смертоносной силы, отца не спасла! Я бесполезна.
— Нет! — воскликнул я. — Ты лучшая на свете! Ты сделала всё, что могла! Ты же не бог, чтобы воскрешать мёртвых!
Рука покачала головой.
— Ох, Асато, иногда мне хотелось бы стать таким богом…
В марте 1914 года Рука устроилась на работу в среднюю школу учительницей по домоводству, а мама заняла себя выращиванием белых роз и ирисов.
Господин Абэ исправно высылал нам доход от продажи тканей, и мы вели привычный образ жизни. Однако маму не устраивало то, что семейное предприятие находится в руках чужого человека. Она всё чаще устраивала с Рукой беседы на тему замужества, убеждая поскорее привести в семью достойного избранника, который смог бы взять на себя управление мануфактурой.
Я видел, как сильно сестре не нравились эти разговоры. Она вставала из-за стола и уходила в другую комнату. Мама умолкала, но спустя некоторое время всё начиналось сначала.
Через год Ру-тян поступила в Тодай на педагогический факультет, а я, по требованию матери, отправился в старшую школу. Рука переехала жить в Токио и появлялась у нас теперь только по выходным. Я смертельно скучал. Мама втайне надеялась, что анэсан однажды приедет к нам с каким-нибудь симпатичным юношей, но прошла весна, лето перевалило за середину, а ничего не менялось.
— Почему у тебя нет друзей? — спрашивала мама, когда Ру-тян навещала нас.
— Они в Токио, — спокойно отвечала сестра.
— Но почему бы не пригласить их на выходные сюда?
— Я привыкла, что территория дома — неприкосновенна.
— Из-за меня? — огорчённо встревал я. — Но я могу уйти на некоторое время, чтобы не мешать вам общаться!
— Не говори глупостей! — обрывала меня мама и снова поворачивалась к Руке. — Ты должна задуматься о замужестве. Университет — прекрасное место для того, чтобы познакомиться с сыном известного политика, например.
Рука скептически хмыкала и уходила к себе, чтобы через некоторое время, когда мама уснёт, впустить меня в комнату и болтать до утра за чаем и горой восхитительных сладостей, привезённых из столицы.
Сестра, как и раньше, готова была выслушать любую чепуху, какую бы я ни нёс, никогда не раздражалась и не выгоняла вон, терпя мои нелепые шутки и ребяческие выходки.
В начале сентября Рука с университетскими подругами решила посетить онсены и осталась там на несколько дней.
Я весь извёлся. Слонялся по дому, не зная, чем занять себя. С утра срезал свежие розы для мамы, но потом она отправилась продавать букеты в свой магазин, расположенный через две улицы от дома, и я остался совсем один. Бесцельно бродил из комнаты в комнату, испортил отличную выпечку, пытаясь украсить её самодельным кремом, с горя проглотил и остатки крема, и пирог, после чего ноги принесли меня в спальню сестры.
Оглядевшись по сторонам, я потянул на себя дверцу её шкафа и ахнул в восхищении. Внутри рядами висели платья европейского покроя и разноцветные кимоно — зимние, летние, домашние, праздничные. В некоторых из них я Руку даже ни разу не видел. В восторге я начал ощупывать и гладить мягкую ткань, представляя, как здорово Ру-тян смотрелась бы в каждом из них.
Сердце вдруг учащённо застучало, а щёки жарко вспыхнули, и я сам не понимал, от чего.
Внезапно представилось, что некий хорошо воспитанный, красивый и умный сын известного политика приходит к нам и торжественно сообщает о близкой свадьбе с Рукой. И вот моя сестра в роскошном кимоно сидит в окружении гостей, все смеются, поздравляют молодожёнов, а я беру полную кастрюлю набэ и с чувством глубокого удовлетворения опрокидываю на голову жениху.
Я встряхнулся. Что за нелепости в голову лезут? Надо срочно уходить отсюда.
Я повернулся к дверям, но внезапно моё внимание привлекли полки с книгами анэсан. Подойдя ближе, я с интересом начал читать названия на корешках: «История философии», «Экспериментальная психология», «Теология», «Происхождение японского языка». Дёрнув один из томов с труднопроизносимым заголовком, я неожиданно уронил на пол альбом, стоявший рядом, и книга сразу перестала быть мне интересной.
Падая, альбом открылся, и на развороте я увидел две фотографии: своего отца, совсем юного, а на другом листе — слегка измятый снимок белокурой женщины в строгом чёрном платье с высоким кружевным воротником. Возле неё в кимоно стояла красивая девочка лет восьми, в чьей внешности странным образом сочетались азиатские и европейские черты. У ребёнка были длинные вьющиеся волосы до колен, чёрные брови и светлые миндалевидные глаза.
Я замер в восхищении. Прежде я считал, что на свете нет никого красивее моей сестры, но эта девочка … Если она выросла и не утратила своего очарования, то должна выглядеть теперь просто ослепительно. Я пролистал весь альбом, нашёл там фото маленькой Руки и своих родителей, но больше не обнаружил ни единого снимка той девочки.