— И сидел бы, а что? Сиди себе, трескай пирожные. А то в ресторан пошел. Взял Вальку — и в ресторан. Костюмов бы накупил прорву. А возьми ты — голуби. Я бы знаешь каких голубей развел? Умрешь. Эх, напомнил ты мне. Надо Касьянычу пару отдать. Обижается старик. Страх как обижается. У таких занимать — только себе разорение. Слушай, а вот костюмов у тебя сколько?
— У меня нет костюма. Ты же видел, как я у Кирюхи был. Кофта эта серая — бывшая папина, а брюки зеленые я у старшего брата отобрал.
Шура посмотрел на меня с недоверием.
— Ну а работницу-то держите?
— Какую работницу?
— Пол-то кто-нибудь моет, метет? Завтрак, ужины готовит.
— Сам я готовлю. И пол сам мету.
— Врешь!
— Нет, серьезно.
— Во дает! Прямо как я. А костюма правда нет?
— Конечно, правда.
— Побожись.
— Честное слово.
— Ай-ай-ай, — сказал Шура. — Хочешь, я тебе костюм сосватаю? Хороший. И недорого. У меня блат в универмаге. Есть там одна зазноба. О! Кирюха бежит. Ну как делишки, Кирилл Матвеевич? Наша взяла?
— Безобразие! — Кирюха был весь красный, возбужденный. — Полчаса еще придется подождать. Вам будет записан вынужденный простой. Не беспокойтесь. А твой папаша выложит этот простои из собственного кармана. Так ему и скажи.
— Хорошо, я скажу.
Кирюха потоптался на месте.
— Он просил передать тебе, чтоб ты вечером не задерживался.
— А что? Что такое?
— Не знаю. Это меня не касается.
…Сашу уволили с работы. Вернее, не уволили, а она сама подала заявление об уходе. Когда я вечером пришел с завода, они с папой пили чай и обсуждали все это.
— По-моему, вы поступили глупо, — сказал папа.
— Наоборот. — Саша пожала плечами. — Надо что-то объяснять, как-то оправдываться… Я не могу. Между прочим, знаете, кто написал это письмо? Ваша соседка… Странное существо, столько ненависти в глазах.
— Несчастный человек.
— Как всякая одинокая женщина. Женщины не должны быть одинокими. — Саша попыталась улыбнуться. — Вы — мужчины — этого не понимаете.
— А что было в письме? — спросил папа. — Признаться, из нашего с вами телефонного разговора я мало что понял.
Саша долго смотрела в свою пустую чашку.
— Главным образом, там говорится о том, что я всячески пытаюсь вас «окрутить». Окрутить! Хорошее слово, правда? Выразительное…
— Вы говорите так, как будто это письмо написал я. Или Родька.
— А какая разница, — вдруг сказала Саша сквозь зубы, — если уж кто-то один может написать, значит, все могут. Ненавижу. Проклятая деревня. Зачем я сюда приехала!