— Ну?
— Хочешь, скажу стихами? «Я пришел к тебе с получкой рассказать, что солнце встало».
— У меня тоже событие, — говорит папа, — но это потом. Сколько тебе дали? Сорок?
— Больше.
— Да, следовало бы сообразить. Уж раз ты цитируешь классиков… Сорок пять?
— Еще больше.
— Ого! Неужели пятьдесят?
— Еще больше.
— Ну ладно, — говорит папа, — выкладывай, не томи душу. Все равно я не угадаю. Шестьдесят, да?
— Все-таки ты меня недооцениваешь.
Я выкладываю на папин столик зеленую большую бумажку — пятьдесят рублей, потом красную новенькую десятку, потом трешку, рубль и наконец мелочь, которую я даже не считал.
Интересно, он делает вид или в самом деле доволен?
Кажется, в самом деле.
— Ну и времена, — говорит он, — мальчишка, сопляк, явно выраженные гуманитарные склонности… Разбазаривание средств, и ничего больше.
Он берет тот самый листок, где записаны наши долги и доходы, исправляет цифру сорок на пятьдесят.
— Десятку возьми себе на мелкие расходы.
— У меня нет мелких расходов.
— Ничего, заведутся. Четыре рубля с копейками я беру себе на бильярд. Можешь рассматривать это как взятку. Флибустьеры и авантюристы…
— А что у тебя за событие?
— Чепуха. Это я пошутил. Просто письмо. От старого приятеля. Никогда бы раньше я не назвал его приятелем. Все-таки время — великая вещь. А? Как ты считаешь?
— Пока никак. Ты покажи сначала письмо, и потом уже спрашивай.
— Письмо тебе ничего не объяснит. Вон там на столе, почитай, если хочешь.
Письмо от приятеля было напечатано на машинке.
Дальше приятель писал, что в целом папина работа не так чтоб уж очень, но вот четвертый узел — это да! Он долго распинался насчет этого самого узла и в конце концов делал вывод, что самое время папе переехать в Москву.
Пока я читал письмо, папа встал и оделся.
— Ну что ты скажешь?
— Ты его не любишь?
— Когда-то мы даже были друзьями.
— Что мы ему ответим?
— Почему мы?