У нас плохие старые стулья. Папа хочет купить новые, и даже одно кресло. Кресло еще куда ни шло, но вместо стульев я бы купил табуретки.
— Чепуха, — говорит папа, — в доме должен быть уют, а не казарма. Или мы, по-твоему, хуже Кости? Он может выбрасывать на ветер по триста рублей, а мы не можем? Подумаешь, капиталист! Широкая натура! Погоди, вот выздоровлю немного, возьму домой работу… Ты будешь мне помогать?
— Если сумею.
— Сумеешь. Будешь делать чертежи. Я тебя научу. У тебя как? Ты что-нибудь заработаешь в этом месяце?
— Не знаю. Рублей сорок. Я нее не с первого числа…
— И то хлеб! Сорок рублей на полу не валяются. Вот давай подсчитаем. Это наш пассив. Так?
На листке из моей старой тетради папа пишет слева долги, а справа наши будущие заработки. Первая цифра моя — сорок рублей. Мне это приятно.
Каждый вечер теперь мы ужинаем втроем. Я, папа и Саша. Мы с Сашей едим что-нибудь приличное, а папа рисовую или манную кашу.
— У, живоглоты проклятые, — говорит он, — пожиратели плоти, будущие людоеды!
— Нет ничего хуже вегетарианцев, — говорит Саша, — ну сознайтесь честно, вам очень противно смотреть на жареное мясо, а? Вот у меня на вилке. Вы только посмотрите, какой отвратительно-аппетитный кусочек свинины. Это же просто ужас.
— Вегетарианцы создали культуру, — ворчит папа, — возьмите вы хотя бы Толстого или Репина.
— Вот именно, — говорит Саша, — когда мне хочется до конца хорошо думать о Толстом, я всегда отношу его вегетарианство за счет больной печени или еще чего-нибудь в этом роде.
— Не богохульствуйте, — говорит папа, — Толстой был вполне здоров, как всякий гениальный человек. Вегетарианцами поневоле бывают только такие неудачники, как я. Можно себе представить, что там делается на заводе!..
— Вы такой незаменимый?
— Чепуха. Я вполне заменимый, но заменить меня некем. Вы ж понимаете — это разные вещи.
Папе очень хочется на завод. К нему редко кто приходит. Чаще всех Касьяныч.
В гостях Касьяныч совсем другой, чем на заводе. Он много говорит. Хотя и медленно.
— Та же рыбалка. Так? Беру я лодку за двести пятьдесят рублей. «Казанка». Дюралевая. Так? Беру мотор «Москва» за двести. Снасти, палатка, то, другое, по мелочи, еще кидай сто — сто сорок. Всего у нас получается — что?
Он берет лист бумаги, надевает очки и, тщательно выписывая цифры, считает:
— Ноль, ноль и ноль. Восемь да три. Один пишем, один в уме… Берем кругло. Шестьсот рублей. Сумма, что ни говори.
— Зато сколько удовольствия!
— Удовольствия… Конечно, я ничего не говорю. Удовольствие. Да и окупится кое-что. Рыба целое лето. Грибы, ягоды. Собачка у меня есть. Купил я днями. Натаскать ее, пойдет. Поло́ва, конечно, не чистая порода. Намешано. Но пойдет по птице. А ты не охотник?
— Вот здрасьте. Мы ж с тобой ходили.
— То разве ходили? То так.
— Значит, ты хочешь купить лодку?
Касьяныч снимает очки, прячет их в черный матерчатый футляр, закуривает махорочную сигарету и только после этого говорит:
— Купить недолго. У меня и деньги отложены. Да стоит ли? Лодку я и сам склепать могу. Не хуже «казанки». Был бы только материал. И мотор. Куплю по дешевке тракторный пускач. Тоже десять сил. А то можно еще камеру урезать. Все тринадцать получится. Можно и другое. Можно катамаран сотворить. Не знаешь? Эх ты, темнота. Вот я тебе начерчу…
Папа лежит в постели, а Касьяныч сидит за столом. Разговор у них длинный, неторопливый.
Нас с Сашей как будто и нет. Мы можем слушать, можем не слушать — это наше дело.
Саше все равно. Она сидит себе в углу возле телевизора и черкает что-то карандашом в своей диссертации.