Настоящий Древний Рим. Мифы и правда о Вечном городе: читать начало книги онлайн

Свержение царской власти и рождение республики — один из краеугольных эпизодов всей истории Древнего Рима, тщательно расписанный античными авторами. Перед нами разворачивается впечатляющая и поучительная картина: римский народ сбрасывает с себя оковы тирании и обретает свободу, и «эта свобода была тем отраднее, что пришла вслед за самовластьем последнего царя, полного гордыни»[71]. В этой картине два главных героя. Познакомимся с их историей[72].

Придя к власти, открыто убив своего предшественника, Тарквиний Гордый сразу же перебил самых знатных сенаторов. Так он избавился от оппозиции. Перепуганные остатки сената и не думали продолжать сопротивление. За все 25 лет правления Тарквиния мы не слышим, чтобы сенат что-либо обсуждал, решал или предлагал. Все решения в государстве принимались в доме царя, в закрытом кругу его приближенных. Тарквиний монополизировал и судебную власть: «он разбирал уголовные дела единолично, ни с кем не советуясь, и потому получил возможность умерщвлять, высылать, лишать имущества не только людей подозрительных или неугодных ему, но и таких, чья смерть сулила ему добычу».[73] Царь не просто присвоил право принимать решения о жизни и смерти, он еще и активно пользовался этим правом с целью наживы и личного обогащения.

Жертвой царя и его алчности становились и его собственные родственники. Например, муж его родной сестры, Марк Юний. Традиция передает, что это был благородный и очень богатый человек, и Тарквиний приказал убить его тайно даже без всякого суда, чтобы завладеть его имуществом. Заодно царь велел убить и его старшего сына, чтобы некому было отомстить за отца. Но у Юния был и младший сын, Луций, в то время еще подросток. Чтобы спастись, Луций Юний стал изображать из себя дурачка, слабоумного. Его причуды и бессвязная болтовня забавляли семейство Тарквиния, а видя его кривляния никто и представить не мог, что от этого мальчишки может исходить угроза режиму. Ему сохранили жизнь и даже позволили жить в доме царя. Он получил милое семейное прозвище «тупица», это дословный перевод с латыни слова БРУТ. Так что, его имя звучит как Луций Юний Тупица (Брут). Практически Иван-Дурак…

Долгие годы Брут старательно оправдывал свое прозвище, ни у кого не вызывая подозрений. Тем временем, ненависть к Тарквинию росла, несмотря на военные успехи и рост города. Подлость и коварство царя настроили против него всех знатных, а массовые строительные работы по возведению храмов и грандиозной канализационной системы (которую, правда в сильно модернизированном виде, впоследствии римляне называли самым выдающимся архитектурным сооружением Рима) вызывали озлобление и простых людей, руками которых эти работы производились.

В крайне напряженной обстановке царю были явлены страшные знамения: из деревянной колонны в его доме выползла змея. Напуганный Тарквиний решился отправить своих сыновей за советом к Дельфийскому оракулу, считавшемуся самым авторитетным в мире. Сыновья царя взяли с собой и Брута, чтобы развлекал их в пути. В то время как царевичи везли Аполлону богатые дары, Брут объявил, что преподнесет божеству деревянный посох. Над ним смеялись, но внутри ничем не примечательной палки Брут спрятал драгоценный золотой жезл.

Получив прорицания оракула, царевичи не удержались и спросили пифию, кто же унаследует высшую власть над римлянами. И получили ответ: «Тот, кто первым поцелует мать». Всю дорогу домой отпрыски царя спорили, кто из них первым подбежит к матери, чтобы получить ее поцелуй. Один лишь Брут разгадал истинный смысл прорицания. Когда корабль причалил к берегу, Брут сделал вид, что оступился и упал. Распластавшись на земле, принадлежавшей Риму, он поцеловал ее. Ведь родная земля — это всеобщая мать римлян. Возможно, именно тогда Брут и решил, что однажды свергнет тиранию и вернет римлянам свободу.

Однажды во время осады города Ардеи[74] старший сын Тарквиния Секст устроил попойку в своем шатре, где присутствовал и Брут. Слово за слово, разговор разгоряченных вином мужчин зашел о женщинах, и участники пира начали спорить о том, чья жена лучше. Каждый расхваливал свою жену на все лады, пока не стало ясно: разговорами ничего не решить, надо действовать. Вся компания вскочила на лошадей и понеслась смотреть, чем заняты жены, пока мужья воюют. Оказалось, что жены царских сыновей не отказывали себе в удовольствиях, предавались веселью и пировали в кругу сверстниц. Но Лукрецию, жену одного из спорщиков Тарквиния Коллатина, они нашли в тиши за прядением шерсти, традиционным занятием благочестивых римских матрон. Все единогласно признали, что Лукреция действительно лучшая жена: скромна, добродетельна и очень красива. Так Коллатин выиграл в споре и был очень доволен этим, но царевич Секст Тарквиний воспылал тайной страстью к Лукреции и решил во что бы то ни стало обладать ею.

Через несколько дней этот царевич «случайно» заехал в гости к Коллатину, когда того не было дома. Разумеется, он был принят радушно, и остался ночевать в доме как почетный гость. Дальше он поступил на редкость романтично. Ночью Секст Тарквиний пробрался в спальню Лукреции, приставил меч ей к груди (чтобы не кричала) и стал объясняться в любви. Дама с возмущением отвергла его страсть. Тогда он пригрозил, что убьет ее, а к ней в постель подкинет тело раба. Все будет выглядеть так, словно она развлекалась с рабами по ночам, позор ее будет посмертным и без права реабилитации. Ей пришлось уступить его приставаниям.

Но как только царевич ушел, Лукреция отправила письмо отцу и мужу с призывом немедленно приехать, случилось страшное. Случайно (!) вместе с ее мужем Коллатином в это время находился Луций Юний Брут, и тот позвал его с собой. Отец Лукреции прибыл в сопровождении другого известного аристократа, Публия Валерия. Когда все собрались, Лукреция рассказала им, как все было: «Следы чужого мужчины на ложе твоем, Коллатин; впрочем, тело одно подверглось позору — душа невинна, да будет мне свидетелем смерть. Но поклянитесь друг другу, что не останется прелюбодей без возмездия».[75] С этими словами она выхватила кинжал и вонзила его себе в сердце.

Эта ужасная сцена, эта гибель невинной жертвы похоти царского сына вдруг воодушевила Брута. И пока остальные пребывали в шоке от происходящего, Брут выхватил окровавленный кинжал из тела Лукреции и торжественно поклялся покончить с этим беззаконием и уничтожить тиранию в Риме. Вместе с ним такую же клятву принесли ее отец и муж.

Тело Лукреции вынесли на Форум, вокруг собрался народ. Брут произнес эффектную речь, призывая римлян к оружию. Произошедшая в нем перемена поразила всех. Ни следа не осталось от того дурачка и шута, каким он был все эти годы. Перед толпой говорил сильный и красноречивый лидер! И его слова падали на благодатную почву. Царю припомнили все его проступки, самоуправство, гордыню. Возмущенные люди горячо поддержали Брута, и народ вынес постановление об изгнании всего семейство Тарквиния. Войско (напомню, это было римское ополчение) с энтузиазмом поддержало это решение. Царь поспешил в город, но ворота ему уже не открыли. Ему и его сыновьям пришлось удалиться в изгнание к этрускам.

Но кто же будет управлять Римом? На этот вопрос у Брута уже был ответ. Он предложил избрать двух должностных лиц, называемых консулами, и разделить между ними власть почти царскую, но ограничить ее годичным сроком. Это предложение было с восторгом принято народом, который, проведя первое голосование, избрал первыми консулами самого Луция Юния Брута и Луция Тарквиния Коллатина, мужа Лукреции.

Это случилось в 509 г. до н. э, и эта дата считается датой основания Римской республики.[76]

Произошедшие события имели для римлян огромное значение. Они называли изгнание царей освобождением от рабства и тирании.[77] Брут стал выдающимся римским героем и считался отцом республики, освободителем. Само его имя стало символом свободы, а ведь переводится оно не иначе как «тупица»! И недаром тот другой Брут, убийца Юлия Цезаря, претендовал на то, чтобы считаться прямым потомком Луция Юния Брута, а убийство диктатора заговорщики старались уподобить изгнанию последнего царя, провозглашая свободу от тирании. Эти лозунги, эти аналогии были вполне понятны для их современников.

Рядом с образом Брута-тираноборца стоит образ Лукреции, благочестивой и невинной жены. Поруганная добродетель стала той искрой, которая разожгла пламя переворота. Несмотря на то, что она подверглась насилию, Лукреция считала себя опозоренной, и этот позор был «несчастьем похуже смерти»[78], и потому перед самоубийством она сказала: «Себя я, хоть в грехе не виню, от кары не освобождаю; и пусть никакой распутнице пример Лукреции не сохранит жизни!»[79]. Ее образ — явное указание на тот моральный идеал чистоты и целомудрия, воплощением которого римляне желали видеть матерей семейств. Но Лукреция — не пассивная жертва обстоятельств. Здесь есть и честь, и сознание этой чести, и требование отомстить за себя, с которым Лукреция обращается к мужу и отцу. Это гордая римлянка с несгибаемой волей.

Так римские авторы описывали финал царской эпохи. Однако, современные историки сильно сомневаются в реалистичности этого рассказа, который больше похож на добротный голливудский сценарий, чем на описание реальных исторических событий. Сама дата рождения республики, предлагаемая античными авторами, — 509 г. до н. э. — уже вызывает серьезные вопросы. Эта дата перекочевала во все учебники истории и в Википедию, и она до сих пор условно считается концом царского периода. Но очень уж подозрительно совпадает она с датой свержения тирании в Афинах, центре культурного мира той эпохи.[80] Секст Тарквиний ведет себя как классический тиран по образцу греческих тиранов, которым традиционно, помимо всего прочего, приписывали сексуальную распущенность. Расхожий пример — снова из Афин. Это тиран Гиппарх, который был готов добиваться взаимности от объекта своей страсти любыми методами.[81] Наконец, есть большие сомнения, что свержение власти царей (когда бы это ни происходило) было таким уж бескровным событием, в конце концов, погибла только Лукреция, а все семейство Тарквиния было лишь изгнано из Рима. Идеализированные образы, бескровный переворот, моментальное установление новой формы правления, все это намекает нам, что мы имеем дело с патриотическим мифом. Этот миф стал такой же неотъемлемой частью римской традиции, как Ромул, волчица и семь царей.

Мы так и не знаем, лежат ли в основе сюжетов о Лукреции и Бруте какие-либо реальные факты.[82] Существовал ли на самом деле лидер-тираноборец, и звали ли его Брут. И была ли та самая Лукреция, поруганная честь которой имела сыграла такую гигантскую роль в истории. Но давайте задумаемся, о чем все-таки говорит история Брута.

Перед нами история о государственном перевороте, во главе которого стоят четверо человек: Брут, Коллатин, Спурий Лукреций (отец Лукреции) и Публий Валерий[83]. Все они — представители аристократии, можно сказать, самые знатные люди в Риме, причем, трое из списка — родственники царя. Брут, как уже было сказано, являлся родным племянником Тарквиния Гордого по матери. Это значит, что сыновья Тарквиния были его двоюродными братьями. При этом, Тарквиний убил отца и родного брата Брута, чтобы завладеть богатством семьи Юниев. Так что у Брута, очевидно, был личный мотив — это желание отомстить за родных. Коллатин происходил из той ветви Тарквиниев, что проживала в городе Коллация, и приходился Гордому царю троюродным племянником.[84] Лукреция была его женой, значит, и Спурий Лукреций, ее отец, состоял в родстве с царским семейством через брак. Публий Валерий — представитель рода Валериев, самого знатного рода сабинского происхождения, которые пришли в Рим еще при Ромуле. Примечательно, что только у Валерия, как гласит традиция, не было никаких личных мотивов расправляться с царем. Как описывают источники, он участвовал в перевороте из идейных соображений.

Все четверо вождей переворота последовательно стали первыми консулами Рима, причем, очень скоро Брут всенародно обвинил Коллатина в том, что тот сочувствует царям и тайно хочет помочь им восстановить свою власть в Риме. Под этим предлогом он призвал Коллатина отказаться от консульской должности и покинуть город: «Удались другом, освободи город от бремени страха, может статься напрасного. Все убеждены в том, что лишь с родом Тарквиниев уйдет отсюда царская власть».[85] У Коллатина не осталось другого выхода, и он сошел с политической сцены, навсегда увозя из Рима имя Тарквиниев. Разве это не выглядит как успешное устранение конкурента?

Если вынести за скобки всю патетику и литературные достоинства рассказа о Лукреции и Бруте, то останется заговор. И это заговор аристократов против царя, который ограничивал их власть и нарушал их родовые привилегии. Может, вот та свобода, которую они превозносили в своих речах? Безусловно, и Брут, и Валерий (будущий Публикола, любимец народа) рассматриваются традицией как доблестные и благородные люди, которые действовали в интересах всего римского народа. Это не отменяет того факта, что в результате переворота власть в государстве оказалась в руках патрицианской родовой знати, тогда как плебеям предстояло добиваться своих прав еще более 200 лет[86], а положение народа в целом скорее несколько ухудшилось, чем улучшилось.

Миф VI

Плебеи — это неотесанные оборванцы, чернь

На самом деле: значение слова «плебей» менялось со временем, а такие люди как Помпей Великий и Октавиан Август происходили из плебейских семейств.

Гордые патриции в белоснежных тогах и чумазые обездоленные плебеи — таким мы часто представляем себе римское общество. И это в корне неверно. Уже сам вопрос, откуда взялись плебеи, совсем не так прост.

В основе древнейшей организации римского общества лежал родовой принцип, пережиток родоплеменной стадии развития. Вот как он выглядел на практике. Род — это несколько семей, ведущих свое происхождение от одного предка. Согласно традиции, в царскую эпоху таких родов было всего 300. Эти 300 родов были распределены по 30 куриям, в каждую из которых входило по 10 родов. Наконец, 10 курий составляли трибу. Все полноправные римляне принадлежали к одному из родов, курии и трибе. Это, согласно традиции, и были патриции.

Античные авторы сообщают несколько версий происхождения слова «патриции». По одной из них, Ромул призвал 100 самых почтенных граждан в верховный совет. Этот совет был ничем иным как «советом старейшин». На латыни старец — это «senex», отсюда — сенат. «Советников звали патрициями либо потому, что они были отцами [patres] законнорожденных детей, либо, вернее, потому, что сами могли указать своих отцов: среди тех, что стекались в город в первое время, сделать это удалось лишь немногим».[87] От слова patres и образовалось слово «патриции». По другой версии, патриции — от имени Патрона, спутника Эвандра, который, по легенде, помогал бедным и защищал слабых. Его имя стало нарицательным и превратилось в «патроний» — покровительство, заступничество.[88] Таким образом, патриции — это те, кто осуществляют патронаж всех остальных.

Если в сенате заседали «старцы» — родовая аристократия, то в народном собрании участвовали все остальные люди, причисленные к куриям. Это народное собрание называлось куриатным, поскольку голосование в нем проводилось по куриям. Правом созыва народного собрания обладал лишь царь, он же выставлял на голосование те или иные вопросы. Сначала голосование проводилось внутри курии, и выводилось единое мнение каждой курии. Затем подсчитывались голоса курий, решение принималось большинством голосов. Каким образом решался вопрос в случае, если голоса курий разделялись поровну (ведь их было 30), мы не знаем. Источники не сохранили прецедентов такого рода. Получается, что только те, кто был причислен к курии, то есть патриции, обладали правом голоса. И лишь представители тех родов, которые составляли курии, то есть патрицианских родов, изначально входили в состав сената.

А что же плебеи?

Есть свидетельство, что плебеи появились еще при Ромуле: «Ромул знатных родом и доблестью, а также состоятельных и удачливых в достаточной мере для того времени, и у кого уже были дети, отделил от безвестных, бедных и нуждающихся. И тех, что с незавидной участью, он назвал плебеями».[89] То есть, плебеи описываются как бедные и нуждающиеся люди, иначе говоря, простолюдины. При этом, источники не утверждают, что эти «плебеи» Ромула стояли вне системы курий, но и детально их положения не проясняют. Да и трудно поверить, в то, что даже если патрицианских родов было всего 300, среди них никогда не было бедных и нуждающихся людей…

Гораздо более вероятной историки считают другую версию, хотя единого мнения на этот счет тоже нет.[90] В первые годы своего существования Рим стремительно разрастался как за счет приезжих, желавших поселиться здесь, так и вследствие череды успешных войн с соседями. Новые люди принимались в общину и становились римлянами.

Особенно большой приток населения произошел при третьем царе Тулле Гостилии, когда в Рим переселилось все население разрушенной Альба Лонги.

[71] Тит Ливий. История Рима от основания города, II—1.

[72] История Брута и свержения власти Тарквиния подробно изложены у античных авторов Тита Ливия (История Рима от основания города, I) и Дионисия Галикарнасского (Римские древности, IV).

[73] Тит Ливий. История Рима от основания города, I—49.

[74] Древний город Лация, находился примерно в 35 км от Рима.

[75] Тит Ливий. История Рима от основания города, I—58.

[76] Эта общепринятая дата по так называемой «Варроновой хронологии», разработанной уже известным нам авторитетным античным знатоком древностей Варроном. Эта дата не подкрепляется ни данными археологии, ни какими бы то ни было документами. Современные историки сомневаются в историчности этой даты, а также всех описываемых античными авторами событий, связанных с установлением Римской республики. Подробнее на эту тему см. Коптев Александр. Царская власть в раннем Риме сквозь призму античной историографии (VIII–IV вв. до н. э.). Saarbrücken: Lap Lambert Academic Publishing, 2013.

[77] Например см. Цицерон. О государстве, II–XXV, 45.

[78] Дионисий Галикарнасский. Римские древности, IV—66.

[79] Тит Ливий. История Рима от основания города, I—58.

[80] В 510 г. до н. э. в Афинах был свергнут тиран Гиппий и установлена демократия.

[81] Тиран Афин по имени Гиппарх воспылал страстью к юному Гармодию. Но у Гармодия уже был возлюбленный, это был Аристогитон. Гиппарх не мог добиться взаимности и решил его опозорить. С этой целью тиран не допустил сестру Гармодия до участия в празднестве Панафиней, заявив, что она не достойна. Оскорбленные Гармодий и Аристогитон опасались, что это лишь начало мести тирана, и составили заговор против него. Они убили Гиппарха, но его брат Гиппий выжил. Оба, и Гармодий, и Аристогитон, погибли.

[82] См. Кембриджская история древнего мира, том VII, кн. 2, стр. 218–221.

[83] В перевороте, о котором рассказано в этой главе, Публий Валерий действует явно как фигура второго плана. Однако, в первые годы Республики, согласно традиции, именно он становится одним из самых влиятельных политических деятелей, вводит несколько важнейших законов, защищающих права граждан, и получает почетное имя Публикола — от лат. «populum colere» — «заботиться, печься о народе»

[84] Дионисий Галикарнасский. Римские древности, IV—64.

[85] Тит Ливий. История Рима от основания города, II—2.

[86] Борьбе плебеев и патрициев посвящена отдельная глава.

[87] Плутарх. Сравнительные жизнеописания, Ромул—13.

[88] Там же.

[89] Дионисий Галикарнасский. Римские древности, II—8.

[90] См. Кембриджская история Древнего мира, том VII, к. 2, стр. 126–130.