Он рассмеялся.
— Так тебе и надо. Ты чего, совсем тупой — Бьорну и Йогге все выкладывать?
— Все уже наладилось, — сокрушался я, — вот прямо все! Одно к одному — лучше не придумаешь! И в итоге… ничего.
— А она клевая была?
— Да, клевая. Очень.
— Лучше Ханны?
— Нет, тут сравнивать нельзя. Это как яблоки и груши.
— В смысле?
— Разве можно сравнивать Ханну с какой-то датской девчонкой, которую я трахнуть хотел? Ты сам-то это понимаешь?
— А чего же ты тогда от Ханны хочешь?
— По крайней мере, говорить так о ней я не хочу.
Он улыбнулся и прикрыл глаза.
На следующий вечер я поехал к папе. Надел белую рубашку, черные хлопчатые брюки и белые кеды. В одной рубашке я всегда чувствовал себя голым, поэтому взял с собой пиджак, и, ухватив его за петлю, закинул за плечо, потому что в пиджаке было жарко.
Я вышел из автобуса сразу за мостом Люннсбруа и по улице, по-летнему пустынной и сонной, зашагал к его дому, где я жил той зимой.
Отца я нашел на заднем дворе, он поливал жидкостью для розжига угли в гриле. Без рубашки, в синих шортах и стоптанных кроссовках без шнурков. И это тоже было на него не похоже.
— Привет, — бросил он.
— Привет, — сказал я.
— Присаживайся, — он кивнул на скамейку у стены.
Окно кухни стояло открытым. Там, внутри, позвякивала посуда.
— Унни там хозяйничает, — сказал папа, — она скоро придет.
Глаза у него были мутные.
Он шагнул в мою сторону, взял со стола зажигалку и поджег уголь. Казалось, будто загоревшийся в гриле огонь, слабенький, почти прозрачный, синеватый внизу, вообще не соприкасается с углем.
— От Ингве ничего не слышно?
— Слышно, — ответил я. — Он заезжал ненадолго перед тем, как в Берген уехать.
— А сюда не зашел, — сказал папа.
— Он говорил, что хочет посмотреть, как ты тут устроился, но времени нет.
Папа посмотрел на огонек, теперь совсем маленький. Потом он отвернулся от него, направился ко мне и сел рядом на раскладной стульчик. В руках у него откуда ни возьмись появились бокал с красным вином и бутылка. Наверное, они все время стояли рядом на земле.
— Я тут сегодня вином балуюсь, — сказал он, — лето же, сам понимаешь.
— Да.
— А твоей матери такое не нравилось, — добавил он.