На Эльвегатен, где теперь жил папа, я заозирался, высматривая его. Но нет, его там не было.
— По-твоему, как лучше будет, — начал я, — написать туда или сходить лично поговорить?
— Лучше сходи.
— Ладно. Так и сделаю.
— Слыхал, кстати, Simple Minds приезжают? В Драмменсхаллене будут выступать.
— Да ладно?
— Ага. Еще не скоро, но билеты надо покупать заранее. Сходи обязательно.
— Ага. А ты не хочешь?
— Далеко и дорого. А от тебя можно добраться на электричке.
— Ладно, — пообещал я и откинулся на спинку кресла. Пока мы ехали, я представлял, как здесь все выглядело бы без дороги, без зданий, как тут все было прежде. Заливы и бухты, густые, возможно, непроходимые леса. Пляж Хамресанден — узкая полоска песка между рекой и морской бухтой. Ни вагончиков для кемпинга, ни палаток, ни дач, ни сараюшек, ни людей. Ни магазинов, ни заправок, ни домов, ни церквей, ничего. Только лес, горы, побережье и море.
В голове не укладывалось.
— Давай не поедем на Хамресанден? — предложил Ингве. — Что скажешь? Мама скоро все равно ужин приготовит.
— Давай, — согласился я, — я тоже хочу поскорее The Church послушать.
Меня в отличие от мамы никогда не расстраивал ничей отъезд. Но не отъезд Ингве. Впрочем, расстраивал — это сильно сказано. Скорее, я испытывал грусть.
Поэтому, когда мама повезла Ингве в аэропорт, я с ними не поехал, а вместо этого сел на велосипед и покатил к Яну Видару, а оттуда мы вместе отправились на отмель, где с час купались. Мы заходили возле порога, плыли вниз, над ровной и скользкой от водорослей скалой, и дальше, по течению, сопротивляться которому было невозможно и оставалось лишь медленно подгребать к берегу.
Потом мы легли на валуны обсыхать, вытянувшись в струнку и поставив рядом кроссовки. Поверх своих кроссовок Ян Видар положил очки.
В тот день там были Мерете и Гюнн. Обе в бикини, они расположились на скале прямо посреди стремнины. Их присутствие будоражило нас, возбуждало, хотя мы и лежали неподвижно. Это казалось противоестественно. По крайней мере, мне.
Мерете была в красном бикини.
Она была на два года младше нас, закончила восьмой класс и только перешла в девятый, но какое это имело значение?
У нас с ней ничего и быть не могло, но поди объясни это телу?
Ох, как же досадно было смотреть и глазеть на нее. Смотреть на ноги, распластанные на скале и оттого казавшиеся более полными. И, конечно, на грудь.
Когда мы поднялись, то надеялись, что они посмотрят на нас и, возможно, подумают то же самое, что и мы. Но они выглядели такими равнодушными, такими бывалыми, что даже мы, Ян Видар и Карл Уве собственной персоной, до них недотягивали.
Мы забрались на водопад выше них, и нас понесло по течению вниз, на пороги, а оттуда — к широкой, глубокой реке.
Девочки даже бровью не повели.
Но к такому мы привыкли. Оно повторялось каждое лето уже три года подряд.
Я был как на иголках, и Ян Видар, видимо, тоже. По крайней мере, когда мы лежали на валунах, он вертелся и ерзал.
Мы даже перестали успокаивать друг дружку, говоря, что рано или поздно выпадет и нам шанс, потому что и сами в это больше не верили.
И зачем только там, в Дании, они все испортили?
Какая изощренная жестокость. Ради ерунды, чтобы лишний раз поржать, взяли и лишили меня всего на свете.
Я рассказал это Яну Видару.