Кант. Биография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кант был противником этой мысли. Он одобрял метод «Филантропина». В 1776 году он написал по просьбе Мотерби, «местного английского купца и моего очень дорогого друга», тогдашнему директору школы, Христиану Генриху Вольке (1741–1825), и попросил принять сына Мотерби в эту школу. В письме он заявляет, что «принципы г-на Мотерби наисовершеннейшим образом согласуются с теми, на которых основано Ваше учебное заведение, даже в отношении того, в чем оно дальше всего отстоит от привычных предрассудков [об образовании]». Подробно описав, что мальчик умеет, а чего не умеет, Кант указывает, что в «вопросах религии дух „Филантропина“ прекрасно согласуется с образом мысли отца [мальчика]». Отец не хотел бы, чтобы мальчика прямо учили «набожным действиям», а только опосредованно, «чтобы он мог следовать своим обязанностям как божественным заповедям». Не следует поощрять в молитве ни мольбы о благосклонности, ни лесть. Единственной заботой должна быть праведность. Именно по этой причине «нашему ученику пока что неизвестно, что такое набожное поведение»[906]. Кант, которого вместе с Грином приглашали каждое воскресенье в дом Мотерби, вероятно, приложил руку к обучению мальчика, и выражение «наш ученик» было не опиской.

«Филантропину» нужны были ученики. Постоянно требовались деньги. Соответственно, к его сторонникам часто обращались с просьбой привлечь учеников и пожертвовать деньги. Кант активно взялся помочь. Он не только позаботился о том, чтобы сын Мотерби пошел в эту школу, но и написал статью для Königsberger Gelehrte und Politische Zeitungen, где с большим пылом представил принципы «Филантропина»[907]. Он хотел, чтобы в «Филантропин» отправляли не только учеников, но и будущих учителей, чтобы они могли распространять благую весть. Его студент Краус должен был стать «прусским апостолом». Помимо всего этого, Кант также собирал деньги для «Филантропина» и потом написал еще одну статью, рекламирующую и школу, и ее журнал. Поскольку «власти не располагают в данное время деньгами для улучшения школьного дела», он снова обратился к частным гражданам за средствами для поддержания новой школы, заметив в конце статьи, что те, кто хочет подписаться на журнал «Филантропина», могут это сделать с десяти утра до часу дня[908]. Хотя школа продолжала страдать от финансовых проблем, Кант не сдавался. Он поддерживал ее разными способами: заставил своего бывшего ученика собирать подписку и поступить туда учителем, писал ободряющие письма руководителям школы и даже предложил одному из ее бывших директоров, Иоахиму Генриху Кампе, самую высокую должность в прусской церкви, которая шла вкупе с ординарной профессурой по теологии (что все вместе давало жалование в 1200 талеров). Всего лишь намека от друзей Кампе (и Канта) в Берлине было бы достаточно, чтобы он получил должность. Но Кампе отказался[909]. Со своей стороны, Кант продолжал следить за событиями в Дессау с большой симпатией и интересом, ведь именно это могло привести к скорой «революции» в школах. Только такого рода революция могла принести успех там, где медленные реформы потерпели поражение[910].

Форлендер считает «трогательным» то, как Кант в мельчайших деталях поддерживает «Филантропин». И все же вряд ли «трогательно» здесь – правильное слово. Форлендер не только умаляет участие Канта в этом деле, но и полагает, что в конечном счете такие мелочи не для «великих мыслителей». В действительности же в кампании Канта по реформе практического образования едва ли что-то можно посчитать мелким или неважным. Кант был приверженцем великого демократического идеала Просвещения. Как и его членство в недолговечном «ученом обществе» в шестидесятые годы, его участие в деле образования показывает, что он заботился о своих согражданах, лишенных знания «высших вещей». Он был не просто теоретиком Просвещения, а активно занимался его распространением в Кёнигсберге. Нетрудно себе представить, что думали об этом пиетисты и коллеги, близкие его старой школе, Фридерициануму. Активная поддержка им «Филантропина», должно быть, походила на пощечину.

В июле 1777 года в Кёнигсберг с визитом приехал Моисей Мендельсон, один из важнейших немецких философов позднего Просвещения[911]. Он был, возможно, главной силой на немецкой философской сцене в 1755–1785 годах. Его работы по эстетической теории и о природе и роли чувственности были особенно влиятельными, и было бы трудно понять развитие немецкой мысли от рационализма Вольфа до кантовского идеализма, не обратив пристального внимания на Мендельсона. Еврейская община Кёнигсберга приняла его как царственную особу, но и философская отнеслась к нему почти с тем же уважением. Кант и Гаман были особенно рады его видеть. После поездки в Мемель Мендельсон пробыл в Кёнигсберге еще десять дней (с 10 по 20 августа). Кант писал Герцу в Берлин:

Можно лишь догадываться, что могло бы такое влияние Мендельсона изменить в критическом начинании Канта. Выглядела бы «Критика чистого разума», которую в то время усердно писал Кант, иначе? Мы, конечно, никогда не узнаем ответа на этот вопрос.

Развивая концепцию простой пропедевтической дисциплины: «Препятствия»

В «Пролегоменах ко всякой будущей метафизике» 1783 года Кант «охотно признавался», что

Далее он утверждал, что «Критика чистого разума» была «разрешением юмовской проблемы в самой широкой ее постановке»[913]. В действительности, на мой взгляд, это означает, что Юм не только выбил первую «искру», от которой «можно бы было зажечь огонь», и не просто высказал предположение, которое первым прервало догматическую дремоту Канта и придало его исследованиям в спекулятивной философии совершенно новое направление, но что Юм определил финальный вид теоретической части критической философии. Как бы то ни было, должно быть ясно, что «Критика» была не результатом вспышки блестящего прозрения, вылившейся в единый текст за несколько месяцев непрерывной работы. Нет, она была результатом долгого развития, плодом долгих размышлений и большой работы, занявшей более одиннадцати лет. Виной задержки могли отчасти быть выполнение официальных обязанностей и слабое здоровье. Самой важной причиной задержки «Критики», однако, было формулирование проблемы и ее решение, а это не отдельные события, а разные стороны одного и того же процесса.

Этот процесс начался с инаугурационной диссертации. И все же в 1770 году Кант и предположить не мог, что ему понадобится столько времени, чтобы представить «более тщательное исследование». В действительности тогда он думал, что исследование не выйдет далеко за пределы самой диссертации. Когда он посылал книгу Иоганну Генриху Ламберту, Моисею Мендельсону и Иоганну Георгу Зульцеру в Берлин, надеясь на отклик, прежде чем опубликовать финальную версию, он довольно ясно обозначил свое мнение, что для этого потребуется не так много работы. В письме Ламберту о диссертации в сентябре 1770 года он утверждал, что основные моменты новой науки он сможет представить «в достаточно кратком изложении», а именно «в нескольких письмах». Это будет легко, потому что Кант точно знает, что требуется. Он писал Ламберту:

Кант был уверен, что сможет подобную «пропедевтику… без чрезмерных усилий довести до необходимой обстоятельности и ясности»[914]. Он не мог работать над ней летом, но была еще зима, чтобы завершить практическую часть, «метафизику морали».

Возражения и критика со стороны Герца, Ламберта, Мендельсона и Шульца заставили Канта пересмотреть проект. Так, в июне 1771 года он написал Герцу по поводу писем Ламберта и Мендельсона, что эти двое «заставили [его] углубиться в длительные исследования»[915]. Он работал теперь над книгой,

Почти через год, в феврале 1772 года, Кант сообщал Герцу, что «в отношении существа моего намерения мне это удалось и теперь я могу предложить критику чистого разума»[917]. Но оказалось, что в конечном счете он еще не готов сделать это. В конце 1773 года он писал Герцу, что затратил «столько усилий», что мог бы опубликовать достаточно значительную работу, которую «почти завершил». Но поскольку он не хочет представлять что-то незавершенное, то откладывает публикацию до следующей Пасхи[918].

Однако и через три года – к концу 1776 года – он говорил, что не закончит «Критику» «до Пасхи» и что ему понадобится еще и «часть лета»[919]. Летом 1777 года он говорил о «препятствии», которое удерживает его от публикации. Препятствием послужила «всего лишь проблема представить эти идеи с полной ясностью». «Мои исследования, которые ранее были посвящены кусочками различным философским предметам, приобрели систематическую форму и ведут меня постепенно к идее целого, которая впервые делает возможным суждение о ценности и взаимовлиянии частей»[920]. В начале апреля 1778 года Канту пришлось опровергать слухи, что часть «Критики» уже в печати. Он винил отвлечения, мешавшие ему опубликовать книгу, которой «не потребуется много листов» [921]. Лето 1778 года застало его за «неустанной» работой над «Критикой», и он все еще надеялся «вскоре» ее закончить[922]. Он делал в это время «маленькие наброски»[923]. Работа над этими набросками снова заняла у Канта гораздо больше времени, чем он предполагал, поскольку только через три года, а именно 1 мая 1781 года, Кант написал Герцу, что «на грядущей Пасхальной ярмарке появится моя книга под названием „Критика чистого разума“». Эта книга, писал он, является «результатом всех многообразных исследований, начавшихся с понятий, о которых мы диспутировали под наименованием чувственного и умопостигаемого миров»[924].

Вскоре после публикации Канту пришлось защищаться от обвинений, что он представил в своей книге новый эзотерический язык, из-за которого понять его философию практически невозможно. Он винил в этой трудности то, как создавалась опубликованная версия. В письме Христиану Гарве (1742–1798) в 1783 году Кант признавался, что хотя раздумья над разнообразными проблемами заняли немало времени, он смог составить текст, который в конце концов опубликовали довольно быстро. Поэтому

Таким образом, Кант сам одним из первых признавал, что его работа сложнее для понимания, чем могла бы быть, но извинялся, указывая на свой возраст (ему было почти шестьдесят) и на страх, что он не успеет закончить всю систему, если проведет слишком много времени за оттачиванием своей манеры изложения. Он также надеялся, что «первое потрясение от множества совершенно непривычных понятий и еще более непривычного, но по необходимости нового языка пройдет». «Основной вопрос», «на котором всё основывается», был сформулирован достаточно ясно – по крайней мере, он так считал[925].

Таким образом, в философском развитии Канта в направлении критической философии было по меньшей мере два решающих события: одно произошло около 1769 года (отказ от тезиса о непрерывности), а другое – около 1771 года (обнаружение проблемы Юма). Если эти события были первыми двумя «шагами» к «Критике», то за ними последовал третий шаг, вероятно, не столь решающий, но тем не менее очень важный, а именно: около 1778 года Кант сформулировал видение системы в целом. В первую очередь, критика со стороны других и чтение последней части «Трактата» Юма заставили его пересмотреть свои слишком сильные утверждения о возможностях разума. Кульминацию этого можно увидеть в письме Герцу от 21 февраля 1772 года. Далее, значительная часть философской позиции Канта 1775 года содержится в так называемом Duisburg Nachlass и в некоторых конспектах его лекций. И только в период между 1777 и 1780 годами он «открыл», или, лучше сказать, начал формулировать принцип, управляющий целым, и, таким образом, начал сочинять основные части «Критики»[926].

То, что сначала было задумано как короткая работа, которая представила бы уточнение доктрин, выдвинутых в инаугурационной диссертации, стало на самом деле очень толстой книгой. В ней было 856 страниц, и большая ее часть была совершенно новой. Конечный результат исследований, которые он сначала предпринял вместе с Герцем, заметно отличался от изначально ожидаемого. Книга не только стала больше по объему, значительно изменились и ее тон и предмет. По сути, менее тридцати страниц «Критики» близки к более раннему исследованию. Так называемую трансцендентальную эстетику, или обсуждение пространства и времени, все еще можно было опознать как часть доктрины из диссертации, но на этом все и заканчивалось. О трансцендентальной аналитике, с ее обсуждением категорий и принципов рассудка, и трансцендентальной диалектике, с ее обсуждением антиномий, имеющих целью обнажить существенное противоречие рациональных принципов и установить регулятивное использование идей разума, не только не шло речи в более ранней работе – они были и вовсе несовместимы с определенными частями диссертации.

Когда Кант писал Ламберту в сентябре 1770 года, что в течение последнего года он разработал понятие, которое «изменять не придется, хотя оно несомненно потребует дальнейшего расширения», он никак не мог предвидеть, какую доктрину выдвинет в «Критике». Его позиция – по сути своей, возможно, и та же самая, – изменилась во многих своих частях. Так, в отличие от инаугурационной диссертации, «Критика» была озабочена не столько сохранением интеллектуального познания в чистоте, сколько попыткой показать, что интеллектуальное познание возможно лишь постольку, поскольку имеет отношение к чувственному познанию, и что чувственное познание возможно только при условии интеллектуального познания. В то время как в 1770 году он подчеркивал различие этих двух способностей, в 1781 году он настаивал на их взаимозависимости: «Без чувственности ни один предмет не был бы нам дан, а без рассудка ни один нельзя было бы мыслить. Мысли без содержания пусты, созерцания без понятий слепы» (А51=B75)[927]. Это был важный сдвиг. Кант все еще, конечно, отвергал тезис о непрерывности, но теперь прерывность имела для него только отрицательную функцию в том, что касалось возможности чистого знания ноуменальных сущностей. Путь от инаугурационной диссертации к «Критике» был, таким образом, не столь прямым, каким Кант представлял его поначалу. В одной заметке, датируемой примерно 1776–1778 годами, он размышлял:

В начале семидесятых Кант еще совсем не понимал важность и последствия доктрины, выдвинутой им в инаугурационной диссертации. Даже если начала критического учения можно отнести к 1769 году, это не означает, что проблема «Критики» во всей ее полноте открылась сразу же. Большая часть содержания работы была задумана и написана позже, в конце семидесятых.

На занятиях по логике, которые Кант проводил в 1792 году, он признался студентам, что сначала не имел ясного представления о том, какова должна была быть цель первой «Критики», и ему пришлось много об этом думать. По сути, он воспользовался своим изначальным замешательством по поводу цели первой «Критики» как примером, чтобы показать студентам, как важно мыслить правильным образом. Так, он им говорил, что каждый, кто пишет или думает методически, должен знать, (1) что именно он хочет доказать и (2) что будет решающим для этого доказательства. Один студент отмечал:

Таким образом, разные части «Критики» не только обдумывались одна за другой в течение примерно одиннадцати лет – но и «существенный смысл» за это время претерпел развитие и изменился. Канту потребовалось время, чтобы осознать, в чем в действительности смысл его критической философии. Он, возможно, уже имел некоторые составляющие более поздней критической философии, но не имел ясного представления о том, что они означают, или о том, как они вписываются в более широкую картину, которую он создаст в 1781 году. На самом деле, вероятно, у него тогда было совершенно иное представление об этой более широкой картине. В окончательном виде его критический подход сформировался, самое раннее, в конце 1771 года, – если верить его письму Герцу от февраля 1772 года, то он достиг ясности относительно своей «существенной цели» только тогда. Однако, вероятно, и тогда он еще находился в гораздо большем замешательстве, чем думал. Скорее всего, все встало на свои места только в 1777 году, когда «кусочки» его исследований по «различным» темам в конце концов привели его к «идее целого» чисто пропедевтической дисциплины[930].

Это мнение об истоках «Критики» Канта косвенно поддерживает его публичное «Заявление об авторстве Гиппеля» от декабря 1796 года. Там он утверждает, что некоторые фрагменты его учения, касающиеся «системы, которую я держал в голове, но завершил только в период с 1770 по 1780 год, находили отражение в моих лекциях», где они и были подхвачены Гиппелем[931]. Критическую философию Канта, таким образом, впервые представил немецкой публике не он сам, а Гиппель, опубликовавший Lebensläufe nach aufsteigender Linie, nebst Beilagen A, B, C («Жизнеописания по восходящей линии, с приложениями A, B, C»). Этот роман вышел в трех томах в 1778, 1779 и 1781 годах.

Там Гиппель использовал некоторые отрывки из лекций Канта по философской энциклопедии и антропологии почти дословно, и поэтому (позже) его обвиняли в плагиате. Кант защищал Гиппеля в своем «Заявлении» от обвинений в плагиате и признавал, что тот воспользовался записями его лекций. В книге Гиппеля содержится также вымышленный рассказ о Канте в роли экзаменатора и многие другие аллюзии на кёнигсбергского профессора. Кант играл большую роль в романе как «дедушка-профессор» и «Его Спектабельность»[932]. Гиппель позволил себе несколько пародий на характер Канта. В сцене с экзаменом Его Спектабельность, «как обычно называли декана факультета», утверждает, что «иностранцев обычно либо совсем не экзаменуют, либо только для вида». Гиппель знал – Канта обвиняли в том, что он принимал экзамены слишком либерально.

Его Спектабельность счастлив, потому что прошлой ночью он стал дедушкой. Слуга Канта Лампе становится в романе бабушкой:

Моральные максимы, завел песню Его Спектабельность после этого взгляда сквозь щелочку (интересно, почему?), показывают, как я могу стать достойным счастья, прагматические – как обрести его.

Эта сцена может быть связана с тем, что Лампе женился (и стал отцом), не сообщив Канту. Известно, что Кант был этим недоволен.

Кант сказал в лекциях по энциклопедии: «Что касается нас, мы понимаем шутку и не расстраиваемся, если философ живет не так, как он учит». Гиппель, противопоставлявший в своем романе естественную и искусственную философию и считавший естественную философию подлинной, а искусственную – «пустой тратой времени», писал: «Может ли быть более подходящий девиз для искусственной философии, чем „Джентльмены, вы же понимаете шутку?“ Ее эмблемой могла бы быть камера-обскура»[933]. Критическая философия Канта казалась Гиппелю столь же искусственной, как и Гаману.

Глава 6

«Всесокрушающий» критик метафизики (1780–1784)

Восьмидесятые и начало девяностых – годы, когда Кант написал большую часть прославивших его книг. В те годы он жил по большей части этой работой. Результат внушает благоговейный трепет. И хотя истоки его восходят к размышлениям и чтению лекций в предыдущие двадцать или около того лет, преданность делу в этот период поистине внушает уважение. Большая часть того, о чем вспоминают, когда слышат имя «Кант», было написано в это время. Большинство историй о Канте относятся к тому же периоду. Однако автор трех «Критик» был не просто написавшим их стариком. Кант прожил гораздо дольше, чем могли рассчитывать прожить большинство людей в XVIII веке, и его зрелая работа именно такой и была: зрелой. Это было бы немыслимо без прошедших лет, в том числе молодости, когда он был почти что денди, светским щеголем, и долгих лет молчания и спокойной решимости, ставшей результатом его умственного перерождения. Уильям Джеймс разделял тех, кто «довольствуется одним рождением», и тех, кто искал «второе рождение», которое преобразит их, изменит их «постоянный центр, личной энергии»[934]. Кант принадлежал к обретшим «второе рождение». Хотя его возрождение было не религиозным, а скорее арелигиозным моральным обращением, оно было важным, поскольку именно оно в высшей степени определило его критическую философию или повлияло на нее. Следы этого обращения, рожденного в кризисе, прослеживаются во всей зрелой философии Канта. Даже если о самом кризисе можно сказать немного, он показывает, что рационализм или интеллектуализм Канта не был обретен легко, это был результат борьбы, продолжавшейся в течение того периода, когда он создавал свои критические труды.

Ипохондрия мучила Канта до самой смерти. Но если раньше ему приходилось тревожиться по поводу учащенного сердцебиения, то теперь его больше тревожило состояние кишечника, как видно из одного из писем Гамана Гердеру в апреле 1783 года. Он посетил Канта, и тот, по его словам,

[906] Ak 10, Р. 191–193.

[907] Ak 2, p. 445-452.

[908] Ak 2, p. 452.

[909] Ak 10, p. 2i7f.

[910] 159. Ak 2, p. 449.

[911] Биографию Мендельсона см. особенно в работе: Altmann, Mendelssohn. См. также: Altmann, Moses Mendelssohns Frühschriften zur Metaphysik (Tübingen, 1969). Годы жизни Мендельсона: 1729–1786. Хотя он и не родился в Берлине, большую часть своей жизни он прожил там. Будучи относительно скромного происхождения, он стал самым видным членом еврейской общины в этом городе. Он был одним из ближайших друзей Готхольда Эфраима Лессинга, который изобразил его в одной из своих пьес как «Натана мудрого». Выступая за культурную ассимиляцию еврейской общины в немецкое общество, он прославился как «еврейский Сократ» своими философскими размышлениями. На него нередко нападали христиане-фундаменталисты, требуя от него объяснения, почему – учитывая его просвещенные убеждения – он до сих пор не обратился в христианство. Он превосходно защищал свою позицию. Георг Кристоф Лихтенберг (1742–1799), который встал на его защиту и сатирически атаковал фундаменталистов, подытожил их страхи, сказав: «Еврея, являющегося честным человеком, рассматривать как человеческое существо и даже, быть может, предпочесть христианину? Сама мысль об этом заставляет содрогнуться». Многие просвещенные немцы считали Мендельсона образцом просвещенной личности. Он не только был важен благодаря своей философии, но и стал иконой их самых глубоких убеждений.

[913] Иммануил Кант, “Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может появиться как наука”, в: Кант, Собр. соч. 4, с. 12; Ak 4, p. 260f.

[914] “Кант – Ламберту”, в: Кант, Собр. соч. 8, с. 483; Ak 10, p. gôf.

[915] Ak 10, p. 122.

[917] “Кант – Герцу”, с. 490; Ak 10, p. 132. Ср.: «Гёттингенский рецензент останавливается на отдельных практических выводах системы, которые сами по себе случайны и в отношении которых с тех пор кое-что само изменилось, причем главная цель от этого только еще больше выиграла» (“Кант – Герцу”, с. 491; Ak ю, p. 1зз).

[918] “Кант – Герцу”, с. 495; Ak 10, p. 144.

[919] “Кант – Герцу”, с. 503; Ak 10, p. 199.

[920] Ak 10, p. 213.

[921] Ak 10, p. 231–232.

[922] Ak 10, p. 241.

[923] Ak 10, p. 241.

[924] Ak 10, p. 266.

[925] Ak 10, p. 338-339.

[926] Более систематическое обсуждение тем, связанных с этим утверждением, см. в книге: Heiner F. Klemme, Kants Philosophie des Subjekts. Systematische und entwicklungsgeschichtliche Untersuchungen zum Verhältnis von Selbstbewußtsein und Selbsterkenntnis (Hamburg: Meiner Verlag, 1996).

[927] История, конечно, не так проста, как предполагается в этом утверждении. В то время как в диссертации Кант просто говорит о противопоставлении «рационального» и «чувственного», в 1781 году он различает две «рациональные» способности, а именно «рассудок» и «разум». Разделение этих двух способностей – важная часть истории.

[930] Наиболее решающее изменение, кажется, произошло до февраля 1772 года. То, что Кант называет «решающим» в письме Герцу, – ровно то, что самым радикальным образом отличает инаугурационную диссертацию от первой «Критики», а именно упор на необходимой взаимозависимости рационального познания и чувственного созерцания. То важнейшее правило, что мы должны «всячески остерегаться того, чтобы принципы чувственного познания выходили за свои пределы и касались рассудочных [познаний]» (Кант, “О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира”, с.310) – правило, которое Кант утверждал в 1770 году, – было радикально переформулировано в результате его размышлений в течение 1770-х годов. В конце концов он преобразовал это правило в два принципа. Первый он назвал «принципом Юма»: предписание считать, что знание ограничено опытом. Второй – это принцип границы, или утверждение, что опыт не исчерпывает реальности. «Существенный смысл», о котором говорит Кант в письме Герцу, включает оба этих принципа. Это то, что определяет существо позиции, представленной в первой «Критике». См. с. 349–368 данной книги.

[931] Ak 12, p. 361 (курсив мой. – М. К.).

[932] См. об этом: Hamilton Beck, The Elusive ‘I’ in the Novel: Hippel, Sterne, Diderot, and Kant (Bern and New York: Peter Lang, 1987), p. 99–126; Hamilton Beck, “Kant and the Novel: A Study of the Examination Scene in Hippel’s ‘Lebensläufe nach aufsteigender Linie,’” Kant-Studien 74 (1983), p. 271E См. также: Anke Lindemann-Stark, “Kants Vorlesungen zur Anthropologie in Hippels Lebensläufen" (Magisterarbeit Marburg, 1990); Anke Lindemann-Stark, “Leben und Lebensläufe des Theodor Gottlieb von Hippel” (Dissertation, Phillips Universität Marburg, 1998).

[933] См.: Hippel, Sämtliche Werke, II, p. 148–167. Ср.: Beck, “Kant and the Novel,” p. 287. Эта сцена также интересна с точки зрения философии Канта.

[934] Уильям Джеймс, Многообразие религиозного опыта. Исследование человеческой природы (Москва: Академический проект, 2017), с.131, 155. Ср.: также: Erik H. Erikson, Young Man Luther: A Study in Psychoanalysis and History (New York: Norton, 1962), p. 41f; Эрик Эриксон, Молодой Лютер. Психоаналитическое историческое исследование (Москва: Медиум, 1996), с. 80 и далее.