Море в Ахтарске было неспокойным и серым. Корабль, капитан которого согласился нас взять, шел в Феодосию, порт на побережье Крыма, бывший еще в руках добровольцев. Корабль был маленький, ветхий и грязный, капитан выглядел подозрительно и казался полупьяным, но у нас не было выбора, надо было уехать как можно скорее.
Мы поднялись на борт и уселись в защищенном от ветра месте, за мешками и ящиками, которые загромождали палубу. Именно в этот момент Иван Иванович объявил нам, что решил не ехать за нами за границу. Папа был изумлен: «Полноте, Иван Иванович, вы шутите! Это невозможно, Вы прекрасно знаете, что сделались частью нашей семьи. Вам не избавиться от нас теперь, когда мы вместе пережили такое тяжелое время». Но Иван Иванович упорно повторял, что не может уехать. Что он будет делать за границей? Там он сможет жить только за чужой счет. В России он разделит судьбу всех. Он останется с нами до нашего отъезда, а затем постарается вернуться в Мариуполь.
Мы прождали весь день, капитан все время откладывал отправление: «Минутку», – говорил он. Вечером корабль наконец покинул порт. Его двигатель оглушительно шумел, корпус дрожал и стонал так громко, что, казалось, в любой момент он готов развалиться и пойти ко дну.
Тем не менее той же ночью мы высадились в Феодосии. Там мы проспали до рассвета на сходнях перед пакгаузом.
Феодосия
Утром мы нашли квартиру. Мой зять немедленно обратился к греческому консулу, чтобы получить необходимые документы, позволяющие нам отправиться в Афины. Имя Хараджаевых было известно во всех портах Черного моря, более того, их предки были выходцами из Греции. Консул дал Хараджаевым пропуск и посадочный билет на греческий корабль. Но нам он отказал, потому что поступал в обход закона и не мог сделать этого для всех нас.
Мы пережили вместе с Хараджаевыми много опасностей и тревог, и нам было грустно от необходимости расстаться с ними и Ксенией, не зная, встретимся ли мы однажды снова. Мы проводили их до трапа корабля и долго оставались на пристани, глядя, как он медленно удаляется.
Именно на этой пристани я поняла, как постарел папа, его волосы стали совсем седыми. Впервые я дала себе отчет, что мой папа стар, мама совсем не приспособлена к практической жизни, Наташа еще только ребенок и сама я растеряна, слаба и уязвима.
В Феодосии мы узнали подробности трагического поражения Добровольческой армии: красные бросили все свои силы в контрнаступление, в котором им удалось прорвать фронт в центре и разделить на две части армию добровольцев. У тех больше не было резервов для исправления ситуации, и в конечном счете две части армии были вынуждены отступить с боями, одна в сторону Крыма, другая к Дону, затем на Кубань, чтобы, сев на суда в Новороссийске, отправиться в Крым.
Итак, наше долгое странствие по степям Кубани прошло между продвижением красных и отступлением добровольцев. Мы спрашивали себя, каким чудом здоровыми и невредимыми мы прибыли в Крым, чтобы высадиться именно в Феодосии, которая была маленьким портом в стороне от боев.
Чтобы отправиться за границу, мы должны были иметь паспорта, выданные властями России. У нас их не было, для запроса нужны были фотографии для идентификации личности, и мы пошли к фотографу. Это был симпатичный старик, разговорчивый и предупредительный. Он предложил маме сделать также мою и Наташину фотографии крупнее, значительно сбавив цену. Эти фотографии – наш последний сувенир из России.
Везде был беспорядок, непонятно было, кто и за что отвечает в городе, но тяжелый административный аппарат работал с прежней медлительностью. Получение паспортов заняло у нас около двух недель.
Папа часто ездил в префектуру и возвращался раздраженный бюрократической медлительностью. Шли дни, мрачные и грустные. Утром я ходила на рынок. Там еще можно было найти еду, если брать то, что было. Я часто возвращалась с мелкой рыбой, с бычками, которых ловят недалеко от берега, – у них крупная голова, но мало мяса. За хлебом нужно было стоять в очереди. Наша хозяйка научила меня жарить рыбу и варить суп из того, что можно достать на рынке.
Как-то днем мы с Наташей бродили вдоль моря и сели у низкой стенки с подветренной стороны. Насколько хватало глаз, море было покрыто маленькими белыми барашками. Волны, разбиваясь о берег, перекатывали гальку туда и обратно. Я думала о том, что мы приехали сюда, на край России. Дальше, за этой передвигающейся галькой, находилась черта, откуда нет возврата, и начинался другой мир, который представлялся мне холодным и враждебным.
В отличие от родителей, которые думали, что позже мы сможем вернуться в Россию, у меня было предчувствие, что если мы уедем, то больше никогда не вернемся.
Наконец такие долгожданные паспорта были выданы. Из Феодосии можно было отправиться в Константинополь или в Варну, в Болгарию. Первый корабль, который отправлялся, шел в Константинополь. Мы решили сесть на него.
Накануне нашего отъезда мама велела мне приготовить еду в дорогу. Я решила купить яйца и копченое сало и принялась варить яйца вкрутую. Я сидела на корточках перед огнем, который не хотел заниматься. Я закашлялась от дыма, и глаза мои наполнились слезами. Итак, уезжаем. Я думала обо всех друзьях, которые останутся в ужасной буре, которая гуляла по России.
Был такой дефицит всех товаров, что даже ношеную одежду покупали за большую цену. Мы остались без денег и решили продать наши пальто; они были в таком плохом состоянии, что мы не хотели их хранить, тем более что мы направлялись на юг и думали, что больше они нам не понадобятся. Во второй половине дня пекарь из нашего квартала пришел их купить. Мы долго торговались, и наконец он дал нам хорошую цену и пообещал еще две большие буханки хлеба для поездки. Он велел нам забрать их прямо из пекарни, даже если там будет очередь.
Вечером я пошла туда. Возле магазина было много людей, но мне все же удалось проникнуть внутрь, сказав, что я пришла к пекарю по личному делу. Я прошла в дверь сквозь протестующую очередь. В этот момент пекарь заметил меня и вышел, чтобы отдать мне хлеб, добавив большой крендель. Люди не хотели выпускать меня, ругали, пытаясь отнять хлеб. Кто-то схватил меня за юбку. Я вырвалась изо всех сил и бросилась бежать, обхватив хлеб руками. Мне было стыдно. Там были бедные старики, часами стоявшие в очереди, надеясь добыть хлеб.
Дома уже были готовы чемоданы. Вечером мы, как всегда, легли спать на голый пол. Я привыкла к этому и обычно засыпала довольно быстро. Но в этот вечер мысль о нашем отъезде не давала уснуть.
Перед моим воображением прошли все те, кого я любила и кого никогда не увижу вновь: моя дорогая Василиса, Лиза, моя первая подруга, тетя Женя, Митрофан Петрович, Костя, который открыл мне глаза на огромный мир и заставил полюбить Россию глубокой любовью, Маруся, Соня, которой я обязана лучезарными летними днями, Анюта, такая достойная в своем несчастье. Вот моя дорогая Матреша, глубоким голосом читающая мои сочинения. Вот лицеисты, столь увлеченные идеалом свободы, с их пламенной верой в возрождение русской общественной жизни, почти все умершие в ходе первой и страшной «ледяной кампании» в рядах добровольцев.
Вот Сфира, Боже мой, Сфира, с ее черными локонами и прекрасным лицом, склоненным над пианино. Инна, поющая в дивной пасхальной ночи: «Ангели поют на небеси…» Вот мой последний взгляд сквозь запотевшее оконное стекло на Лиду, грустно улыбающуюся мне и обнимающую младенца. Вот Наточка, ее сдержанная и беззаветная дружба. Вот ее брат, его карие глаза со слегка насмешливым и в то же время внимательным выражением, когда его взгляд останавливался на моем лице. Все это уже окутывалось дымкой, как в густом тумане.
В горле стоял комок, сердце сдавливало так, что было трудно дышать, впервые я испытывала жалость к самой себе. Эгоистично, глупо я плакала над своей юностью и над своими несбывшимися надеждами. Жгучие слезы, не переставая, струились из моих глаз и текли за уши. Лежа на полу, я думала, что, может быть, именно в эту ночь, в одну только эту ночь мне позволено поплакать о себе.
Я вспомнила отца Василия. Что бы сказал он, увидев меня плачущей о себе? Я начала читать вечерние молитвы, машинально повторяя знакомые слова. Я видела нашу классную комнату, залитую солнцем, красивое и серьезное лицо батюшки, одновременно строгое и доброе, я вспомнила, как настойчиво говорил он нам, что во времена великой скорби нужно напрячь все свои силы, чтобы возопить к Богу.
Я позволила своему сердцу кричать к Богу, и этот внутренний вопль, казалось, вышел за пределы нашей комнаты и отозвался вдали.
Я бодрствовала всю ночь и только на рассвете забылась таким тяжелым сном, что меня пришлось сильно трясти, чтобы я проснулась и приготовилась наконец к отъезду.
Корабль, который должен был доставить нас в Константинополь, отправлялся утром. Иван Иванович проводил нас и помог донести чемоданы. Он был мрачен. Все молчали. Нам нечего было больше сказать, между нами все уже было обговорено много раз. Матрос возле трапа крикнул нам, чтобы мы поспешили.
– Попрощаемся, – сказал папа, – я бы так хотел, чтобы ты поехал с нами.
– Я думал, что никогда не оставлю вас… – сказал Иван Иванович, он не мог продолжать, черты его лица болезненно исказились, и голос сорвался.
На борту было уже много людей, которые, подобно нам, отправлялись искать убежище за границей. Они очень быстро познакомились и разговаривали между собой. После долгих маневров корабль покинул порт и вышел в открытое море. Мы с группой отъезжающих стояли на корме и смотрели на медленно удаляющийся берег. Кто-то сказал: «Может быть, в последний раз мы видим Россию, нашу Святую Россию».