Женщина положила своего ребенка в большую картонную коробку с шалью. Она поддерживала ее рукой, чтобы та не соскользнула от тряски вагона, но сама она так устала, что ее голова постоянно падала на грудь, и каждый раз она просыпалась от толчка. Я сказала ей: «Устраивайтесь удобнее, положите голову мне на колени, а я подержу ребенка». Она поблагодарила меня с облегчением, доверила мне ребенка и тотчас заснула. Ритмичное постукивание колес пробудило во мне воспоминания о других путешествиях, и моя жизнь представилась мне вдруг вереницей перемещений: едва я укоренялась на новом месте, как мне нужно было уезжать. А теперь я даже не знала, куда иду. Возможно, так будет всегда, может быть, и в будущем меня всегда будет кидать с места на место.
Мы ехали медленно, с продолжительными остановками. Так длилось почти два дня, и мы в конце концов познакомились со всеми пассажирами вагона. В какой-то момент поезд остановился в поле. Послышались призывы, шаги людей по земле взад и вперед, стук в двери вагонов: тех, кто может, просили помочь из ограды сожженного хутора нарубить дров для локомотива. Почти все мужчины вышли и направились к локомотиву. Свежий воздух из открытой двери разбудил ребенка. У его мамы больше не было чистого белья на смену, и кто-то дал ей вместо пеленки рубашку.
Молодая женщина рассказала нам свою печальную историю: ее первый муж, офицер, был расстрелян большевиками в то время, когда она ждала ребенка.
Она поклялась вырастить своего ребенка, чего бы ей это ни стоило. Оставшейся в одиночестве, без денег, в городе, где жизнь была полностью перевернута вверх дном, ей представился единственный выход: выйти замуж за человека, который сейчас является ее мужем. Он заботился о ней до рождения ребенка, а потом обещал отвезти ее за границу к ее отцу, который занимался торговлей на экспорт и накопил крупную сумму денег. Она сказала, что за границей в один прекрасный день бросит своего второго мужа. Когда он вернулся, я заметила, что он был очень предупредителен с молодой мамой и смотрел на нее восхищенными и покорными глазами преданной собаки. Я начала постигать весь трагизм жизни, ее печали, ее предательства, ее невидимые драмы и ложь.
Во время поездки в наш вагон сели и другие пассажиры, так что пришлось прижаться друг к другу, чтобы можно было закрыть раздвижную дверь.
Всякий раз, когда поезд останавливался на станции, люди стучали в дверь и через щель над полом пытались увидеть, что происходит внутри. У нас было так тесно, что не было никакой возможности позволить им войти. Они проклинали нас, упрашивали и пытались открыть вагон силой. Мужчины из вагона блокировали дверные ролики каблуками сапог, чтобы ее [дверь] не взломали. Кто-то предположил, что, может быть, мы могли бы взять еще одного или двух человек, но ему ответили, что это было бы опрометчиво; приоткрыв дверь при нашей тесноте, мы не смогли бы ее больше закрыть, а в случае драки при отправлении поезда мы могли бы вывалиться на дорогу. Сквозь щели в двери мы видели людей, бегающих от вагона к вагону, умоляя позволить им войти. Наш поезд был, вероятно, их последним шансом. Другие устраивались на крышах вагонов. В момент отправления их заставляли спуститься, крича: «Немедленно спускайтесь, вы убьетесь, вас снесет в первом же туннеле». Ребенок плакал, его мама говорила, что он голодный, потому что у нее не хватает молока. Больной тифом мальчик бредил. Меня охватило полное безразличие, голова была пустой, мне казалось, что мы ехали так несколько недель. Небольшое количество еды, которое мы могли захватить с собой, закончилось, и мы были голодными. Люди жаловались на головную боль и головокружение: симптомы тифа.
Чтобы добраться до Мариуполя, нам надо было сделать пересадку. На железнодорожной станции, где мы вышли, было спокойнее, поездов было больше, но они были заполнены: голод в городах начинал сеять панику даже на юге, и люди отправлялись искать пропитание в деревнях, откуда они возвращались с рюкзаками, полными продуктов. Мы нашли место, втиснувшись друг против друга на открытой платформе бывшего пассажирского вагона.
Было холодно, ледяной ветер гулял по платформе. Он задувал в рукава и за ворот одежды. Ноги у нас замерзли. Много времени спустя мы задавались вопросом, как в одежде, полной тифозных вшей, и после долгих разъездов в таких условиях мы не подхватили ни тиф, ни воспаление легких. Мама сказала: «Бабушка была права, несомненно, молитва наших предков еще раз защитила нас!»
В Мариуполе мы пошли прямо в дом Ивана Ивановича, где жили также две его сестры и моя подруга Маруся, которая была его племянницей. Хараджаевы остановились у другого своего родственника. Маруся сразу же устроила нас на своей большой кухне, и для нас приготовили много горячей воды, чтобы помыться. Всю нашу одежду прачка прогладила очень горячим утюгом, чтобы убить вшей. Мои волосы были грязными, спутанными и пахли поездом. Я вымыла их, и Маруся принесла мне в пиале немного уксуса для ополаскивания. Наверное, она сделала это украдкой, потому что уксус становился редкостью. В то время вымытые марсельским мылом и не ополоснутые уксусом волосы очень трудно было расчесать.
Внезапно жизнь перестала быть кошмаром. Мы снова жили в вежливом и добром мире, культурном, без вшей, в мире, где уступают место, извиняются, по дружбе приносят уксус для ваших волос. Другой мир, черствый и опасный, где заклинивают двери, чтобы не дать людям войти, был совсем в другой жизни.
Мы приготовили настоящий обед с горячим супом и свежим хлебом. Для всех нас нашлось место. Мы с Марусей спали рядом друг с другом на полу, на матрасе. Восхитительно было раздеться и проскользнуть между свежими простынями; это было самое простое присущее жизни счастье: возможность помыться, поесть горячего супа и вкусного хлеба, раздеться перед тем, как лечь спать на чистые простыни! Мы слышали, что в столовой обсуждали, в каком направлении лучше идти. Папа и Хараджаевы хотели уехать за границу немедленно, потому что пришли вести о полном поражении на фронте и приближении авангарда красных, бывшего не более чем в ста километрах от города.
Другие предпочитали остаться: в конечном счете все утрясется, невозможно, чтобы этот режим, основанный на терроре и лжи, продолжал существовать, и что станет с людьми, уехавшими за границу? Я наполовину спала, но время от времени прислушивалась к тому, что говорилось за дверью. Затем все погрузилось в тишину. В середине ночи я проснулась и разбудила Марусю, чтобы сказать ей, что приняла решение остаться в России. Я попрошу ее родителей приютить меня на некоторое время и буду искать работу. Я была еще слишком молода, чтобы быть учительницей; я попытаюсь найти место сиделки в госпитале, или я могла бы делать работу по дому. Работать, быть свободной и остаться в России казалось единственным решением. Может быть, я также могла бы наладить связь с моим отцом Ефимом в Баку.
Утром у меня все было продумано и решено, но я еще должна была сказать маме о своем желании остаться и боялась, что она очень огорчится от мысли, что я хочу расстаться с ней. Ее реакция удивила меня. Она просто сказала: «Я спрошу об этом папу». Папа и слышать не хотел разговоров о том, чтобы я осталась одна: если мы уедем, то уедем все вместе. Марусины родители не оставят меня против воли моих родителей, они не могут взять на себя эту ответственность. Что означало – взять на себя ответственность? Это я хотела остаться, это касалось только меня.
В какой-то момент во время отъезда у меня была мысль уйти из дома через садовую калитку, чтобы меня не нашли, но страх, что родители потеряют драгоценное время на поиски и не смогут больше уехать, остановил меня. С сокрушенным сердцем я забралась в двуколку, которая должна была отвезти нас в порт в нескольких километрах от города.
В тот день в Ейск по реке и Азовскому морю шло только одно маленькое грузовое судно. Мы поднялись на него.
Мы сели на палубе, где находились другие путешественники, закутавшиеся в свои пледы, потому что было очень холодно и ветрено. Местами море было покрыто тонким слоем льда.
Волны разбивали его на пластины, увлекали за собой и наваливали их вокруг друг на друга. Оказавшись в толстом слое льда, наше судно не могло продвигаться вперед, и ветер относил нас к западному берегу моря, занятому красными. С одинаковыми интервалами слышался рев бортовой сирены; затем мы увидели ледокол, покинувший порт и медленно направляющийся к нам. Он расчищал в сером ледяном покрове просвет, который, по контрасту, казался черным.
Зима в Ейске
В Ейске мы с грехом пополам разместились на частной квартире, и у нас было несколько месяцев передышки. Вскоре после нашего прибытия Азовское море покрылось льдом, и мы были вынуждены провести там зиму. Продовольствия в городе еще было достаточно, главным образом вкусной и питательной простокваши, которую продавали на рынке в больших глиняных кринках. Наша пища в основном состояла из этой простокваши и ситного хлеба. Добравшись до Ейска истощенными, мы быстро восстанавливали силы.
Перед тем как покинуть Мариуполь, папа предложил родителям Маруси отправить ее с нами, но они отказались доверить ее нам. На следующий день после нашего отъезда, при приближении большевиков, они испугались за нее и попросили дядю Альфреда, решившего уехать, сопроводить ее до нас. Он ответил, что, будучи старым холостяком, не может взять на себя ответственность за молодую девушку. Мне было очень жаль. Дядя Альфред прибыл в Ейск сразу после нас, и со мной могла бы быть моя подруга.
В кабинете нашей хозяйки я нашла учебники, которые давали мне возможность не потерять учебный год. Я упорно изучала один предмет за другим. Среди всеобщей разрухи в ожидании неизвестного будущего смутная тревога побуждала меня любой ценой и как можно быстрее окончить среднюю школу.
В то время Ейск был очаровательным старомодным провинциальным городком. Мы жили на широкой улице в маленьком невысоком доме с окнами, закрывающимися ставнями из цельного куска дерева, кроме отверстия в форме сердечка посредине каждой створки. Когда наступал вечер, надо было выходить на улицу, чтобы закрыть ставни, которые затем запирались изнутри. Когда выпал снег, закрывать ставни было для меня восхитительным занятием. В сумерках снег, казалось, окутывал весь город синеватым покрывалом, а свет, просачивающийся сквозь ставни, расцвечивал его золотом. Я нарочно ступала так, чтобы снег хрустел под моими ногами, а затем задерживалась на крыльце подышать морозным воздухом, в котором чувствовался легкий аромат горящих дров. Город молчал. Лишь изредка слышалось сухое постукивание ставней, которые закрывали соседи в то же самое время, что и я. Этот городок, казалось, создан только для мирной и счастливой жизни простых и добрых людей.
Ейск, защищенный с севера Азовским морем и Добровольческой армией, был в стороне от зоны боевых действий. Тем не менее в декабре в его окрестностях появилась вооруженная банда. Ее вожака звали Зеленый, поэтому и банду назвали «зеленые».
Однажды утром нас разбудила хозяйка: зеленые были здесь, и нам не стоило выходить на улицу, так как они считали всех беженцев буржуями, которых нужно уничтожить. Поэтому несколько дней мы прятались в нашей единственной комнате. В эти печальные дни нас очень выручал Иван Иванович. Как всегда, он пытался ободрить и отвлечь моих родителей. Вечером он читал нам исторические романы, которые одолжила хозяйка.
Зеленые были в городе уже несколько дней, когда патруль, проходивший возле дома, где жил дядя Альфред, увидел на пороге дома девушку. Они спросили ее: «Кто там живет?» Она не знала, что ответить, потому что не хотела называть имя своего отца, занимавшего высокий пост в городе при старом режиме. Она произнесла первое, что пришло на ум: «Приезжие».
«Беженцы?» – спросили патрульные. Войдя в дом, они убили дядю Альфреда и его друзей.
Девушку привели к нам, чтобы привести ее в чувство и чтобы она не была там, когда придут забирать тела. Ее лицо распухло от слез, она стояла, согнувшись, и не прекращала повторять что-то вроде «это моя вина» или «это не моя вина». Ей дали успокоительное и попытались уложить в постель, но она не могла оставаться на месте и все время вставала.
Однажды ночью зеленые покинули город так же внезапно, как его заняли, и снова все стало мирно. Только несколько свежих могил свидетельствовали о том, что случилось здесь в течение нескольких дней.
В Ейске было много беженцев, и мы нашли несколько своих знакомых. Однажды я очень обрадовалась, услышав, как произнесли фамилию Лиды.
Я пошла повидаться с ней. Дверь мне открыла высокая дородная дама. Я с трудом узнала Лидину маму, так постарела она, пока мы не виделись. Она тепло приняла меня и проводила в комнату, где за столом сидела Лида с ребенком на руках, которого она кормила кашей. Мы были счастливы снова увидеться и очень взволнованы, что это произошло в таких печальных обстоятельствах. Лида сразу рассказала мне обо всех событиях, случившихся в ее жизни после моего отъезда из Мариуполя.