Наш дом, как и в Мариуполе, отличался гостеприимством; к нам часто приходили друзья и соседи, потому что в эти переменчивые и тревожные времена нам хотелось быть вместе. Некоторые завсегдатаи нашего дома были молодыми людьми. Один из них, Альфонс, был родом из Прибалтики. Он был высокий, хорошего телосложения; вероятно, он считал себя очень красивым, потому что любил принимать величавые позы, но на самом деле это было нелепо. Мои друзья подсмеивались над ним и прозвали его «Альфонс V, Кожаные сапоги» из-за его больших военных сапог из рыжеватой кожи.
У Альфонса было несколько столкновений с комиссарами из коммунистов. Чтобы избежать неприятностей, он вступил в германскую коммунистическую группу «Спартак», которая состояла из немецких дезертиров, оставшихся в России после ухода их армии. Альфонс целые дни проводил в дежурном помещении группы.
Другие молодые люди искали случая уехать и присоединиться к Белой армии. Вечером к нам часто приходил эстонец тридцати лет по имени Эрнест. Он был таким скучным и тупым, что мои родители предпочитали удаляться в свою комнату, когда он приходил, и посылали меня составить ему компанию. Он медленно говорил о незначительных и хорошо всем известных вещах. Он и спартакист Альфонс особенно запомнились мне, потому что они оба пришли к нам на помощь в трудные времена.
Страшные времена
В моей комнате стоял большой деревянный сундук, закрытый на ключ. Консул сказал, что в нем дорогой хрустальный сервиз, и просил нас не пытаться его открыть и не передвигать на другое место. Скрытый под множеством подушек, этот сундук служил нам диваном.
Однажды красные пришли к нам с обыском. Дома были только мама, Наташа, я и моя подруга Наточка. Молодой комиссар с красной повязкой на рукаве, в сопровождении двух милиционеров, представился и сказал: «Обыск, вы прячете в своей квартире оружие». Мама ответила, что у нас не было оружия. «Это мы сейчас увидим», – сказал комиссар. Он пошел прямо в мою комнату и остановился перед деревянным сундуком.
– Что там внутри?
– Хрустальный сервиз, мы никогда не открывали этот сундук, он принадлежит прежнему владельцу квартиры.
Милиционеры взломали сундук. К нашему великому изумлению, в нем было много металлических шаров. «Гранаты, – сказал комиссар, – вот ваш красивый хрустальный сервиз».
Затем он подошел и открыл бельевой шкаф, содержащий, по словам консула, технические книги. За первым рядом книг комиссар нашел огнестрельное оружие и боеприпасы.
«И здесь тоже хрустальный сервиз, – язвительно заметил комиссар, – вы прячете оружие и готовите заговор против народной власти».
Мама, при всей своей беззаботности, обладала замечательным хладнокровием и находчивостью. Она стала утверждать, что не знала, что в нашей квартире было спрятано оружие, что она может это доказать и что она знакома со спартакистом высокого ранга.
Комиссар согласился подождать прибытия Альфонса. Наточка, которая знала улицу, где находился дежурный пункт, пошла туда вместе с Наташей, чтобы Альфонс сразу понял, что она пришла за ним по поручению мамы.
Как истинная светская дама, мама попросила комиссара пройти с ней в гостиную и там привычно начала один из тех незначительных и легкомысленных разговоров, которые дают человеку возможность порисоваться и выставить себя в лучшем свете.
Когда пришел Альфонс, комиссар пожал ему руку и сказал: «Если вы поручитесь за эту семью, вашего слова мне будет достаточно, товарищ спартакист». И обратился к милиционерам: «Если кто-то из вас украл что-нибудь в этом доме, пусть вернет, иначе получит от меня пулю в лоб». Тогда один из милиционеров достал из кармана мамин маленький театральный бинокль, инкрустированный перламутром, который она держала на столе.
Комиссар ушел, шагая гордо и решительно. Он был очень молод, и у него была мания, напустив на себя важность, проверять все самым серьезным образом. Можно сказать, комиссар из оперетты, и это было бы смешно, если не знать, что эти опереточные комиссары сеяли смерть и ужас.
Очевидно, кто-то донес, что у нас есть оружие, но кто? И почему консул спрятал оружие, как он мог подвергнуть нас такой опасности?
Альфонс остался с нами до вечера и, когда вернулся папа, посоветовал ему уничтожить все вещи, фотографии и документы, которые указывают на нашу бывшую принадлежность к правящему классу. В гостиной мы развели огонь в камине и сожгли все документы, которые могли бы скомпрометировать нас перед коммунистами. Затем пришла очередь портретов предков. Поскольку большинство из них были в украшениях и мундирах, было необходимо, чтобы портреты исчезли. Одну за другой картины вынимали из рам и клали в огонь. Масляные краски на старых картинах вздувались, трескались, и черты лица исчезали в пламени. Я взяла овальный портрет моей бабушки Аносовой и попросила отдать его мне: он был маленький и без рамки, его легко было спрятать. Но художник так тщательно изобразил там драгоценности, что решили сжечь и его. Так я увидела, как огонь стирает это, похожее на мое, лицо.
Потом Иван Иванович и папа распилили позолоченные рамы и также сожгли их.
Однажды я сидела перед своим окном и увидела большого тучного человека, бегущего по крыше дома напротив. Он бегал от одной стороны к другой, явно пытаясь спрятаться. Он остановился, посмотрел на наш дом и заметил меня. Я чувствовала, что должна что-то сделать для него, другой на моем месте наверняка нашел бы способ помочь ему скрыться. Я молилась: «Боже, сделай так, чтобы я что-то придумала!» Человек бросился бежать, а затем снова остановился. Не раздумывая, я сделала широкое крестное знамение в его сторону. Не знаю, как он истолковал мой жест, но он убежал и скрылся за трубой.
Много раз я останавливалась на тротуаре напротив, пытаясь представить себе, как тот человек мог увидеть и понять мой жест. Я терзалась от мысли, что, может быть, из-за меня он плохо спрятался и был пойман.
В тот период мама сильно изменилась. У нее появились глубокие круги под глазами, и ее озабоченный взгляд все время переходил от одного предмета к другому. Она, которая никогда не работала своими руками и говорила о себе, что была бездельницей и легкомысленной женщиной, в эти тревожные часы испытывала потребность действовать. Она перекладывала свою одежду с места на место, наводила порядок в ящиках, из поношенного белья она вырезала маленькие кусочки батиста, разглаживала и делала из них платочки, обшивая кружевом, рисунок которого придумала сама. Ей говорили, что почти все они слишком маленькие и тонкие и ими невозможно пользоваться как носовыми платками, но она возражала, что, напротив, они очень хорошие.
Утром, как всегда безупречно причесанная, она приготовилась выйти из своей комнаты и привычным жестом прикоснулась пробочкой от флакона с духами за ушами, но уже долгое время все ее флакончики с духами были пусты. Тогда она села в гостиной в золотисто-желтое кресло и взяла из корзинки для рукоделия свои маленькие платочки и кусочки кружева. Ей только что исполнилось сорок лет. В день ее рождения Эрнест, который никогда не упускал возможности совершить бестактность, сказал ей: «Поздравляю Вас со вступлением в пятое десятилетие». Это задело ее.
Мама часто говорила о своей молодости и рассказывала нам, что происходило тогда в Саратове. О Петрограде она не вспоминала, а только о Саратове и своих поездках за границу с Ефимом, моим отцом. Она описывала нам Ниццу, Канны, Монако, Итальянскую Ривьеру и Венецию.
Была зима, у нас не было отопления. Улицы были завалены снегом. Часто отключали электричество. Мы жили в тоске и страхе за завтрашний день, но моя мать, в окружении батиста и кружева, создавала искусственный рай, наполненный солнцем и цветами на фоне сверкающего моря, вызывая в памяти рафинированную обстановку, красивые летние туалеты, легкие вечерние платья, которые восхитительно сидели на ней, рассказывая о своих прихотях красивой женщины и своих бесчисленных успехах в свете.
Многих наших знакомых арестовали. Никто не знал, что с ними случилось дальше. Мы никогда больше не слышали о них.
Люди говорили, что есть списки тех, кого арестуют, но никто не знал, из чьих имен они состояли: в них были люди, занимавшие высокое положение при прежнем режиме, но также и другие, в которых, казалось, не было ничего из ряда вон выходящего. Так, пришли арестовать заводского бухгалтера. Это был высокий худощавый человек с узкими плечами, который держался неуверенно, словно всегда хотел остаться незамеченным. Кто мог внести в роковой список этого безобидного и мягкого человека? В день, когда арестовали некоторых из его друзей, стало ясно, что все они были членами партии умеренных социалистов, от которой большевики хотели избавиться. Арестовали некоторых директоров заводов. Господин Розенбах спрятался на острове, образованном рукавами Днепра, где летом был трактир.
Нам стало не хватать угля и дров для отопления. Печь разжигали только в столовой, которую было легче нагреть, чем большую гостиную, и проводили там вечера, сидя вокруг единственной керосиновой лампы. В течение дня к нам приходили друзья, но вечером мы оставались одни, потому что с наступлением темноты никто не выходил на улицу. Чтобы скоротать эти долгие и грустные зимние вечера, мы просили Ивана Ивановича почитать нам. У него был приятный голос и спокойная, располагающая манера чтения. Теперь, когда библиотека консула была открыта, у нас был большой выбор книг. Казалось, что мирная жизнь, о которой читал нам Иван Иванович, ушла безвозвратно и навечно обрушились на нас зима и запустение.
Однажды вечером мы, как обычно, сидели в столовой, когда послышался стук в дверь.
Я подумала: «Вот, это случилось! Коммунисты пришли арестовать папу или, может быть, убить нас всех». Каково же было наше облегчение, когда мы узнали Карпова с двумя рабочими с завода. Узнав, что подготовлен новый список, где фигурировало имя папы, они пришли защитить его.