Ее отец, начальник порта, умер в прошлом году. Ее брат, который был офицером, вступил в Добровольческую армию по призыву генерала Алексеева. Жена этого брата умерла после родов, поручив ребенка своей молодой золовке Лиде. У ребенка был большой выпуклый лоб, взгляд его светло-голубых глаз показался мне слишком серьезным для ребенка такого возраста. Ему должно было быть не больше шести или семи месяцев. Когда Лида вышла из комнаты, где он находился, ребенок заплакал и успокоился только тогда, когда она взяла его на руки. Лида обожала его. Я восхищалась, какими мягкими и уверенными становились ее движения, когда она занималась им.
Лида рассказала мне, что, когда красные были в нескольких километрах от Мариуполя, друг ее отца, который был капитаном торгового флота, прибыл на своем корабле, чтобы забрать их и увезти в Ейск, потому что им было опасно оставаться в Мариуполе: красные часто расстреливали семьи офицеров Добровольческой армии.
Теперь мама Лиды сокрушалась, не зная, следует ли оставить Ейск, пока это возможно, или остаться и подождать, пока обстоятельства не прояснятся. Она говорила: «Как мне узнать, что хотел бы мой сын, чтобы я сделала; всегда муж или сын решали за меня, что я должна делать. В мое время девушек не готовили самим ориентироваться в жизни». Затем, мало-помалу, она повернула разговор к временам своей молодости. Она говорила: «Мои бедные девочки, вы знаете только утраты и грустную и унылую жизнь вместо яркой и веселой жизни моего времени». Затем она еще вспоминала свою молодость и первую встречу с молодым мичманом, который должен был стать ее мужем. Как и многие люди в это тяжелое время, мама Лиды находила спасение и убежище в своих воспоминаниях.
Я наблюдала за Лидой. Ни у нее, ни у меня не было никаких воспоминаний о благополучии, безопасности, ничего, что было бы не запятнано болью. Мы смотрели в лицо суровой реальности, без мечты, без надежды. Я понимала, почему именно Лиде, а не ее маме доверила золовка своего сына.
С некоторого времени по городу ходили тревожные слухи, и в конце концов мы узнали о масштабах разгрома Белой гвардии. Союзники не выполнили своих обещаний по отправке оружия; обескураженные казаки перестали сражаться и вернулись в свои дома. Генерал Врангель, преемник генерала Деникина, больной, пытался спасти положение, перегруппировать в Крыму то, что осталось от Добровольческой армии. Часть ее была отброшена к Кавказу: она отступила, сражаясь с превосходящими силами неприятеля, и стремилась взять Новороссийск, чтобы сесть на суда и вернуться в Крым.
Как почти всегда в этой гражданской войне, не было никакой сплошной линии фронта между противниками. Несколько отрядов красных уже появлялись в окрестностях Ейска, и оставаться в городе становилось опасно.
Ни одна лодка не отправлялась из Ейска к еще не занятому большевиками порту. Дороги, напротив, когда потеплело, стали подсыхать. Поэтому решили ехать по дороге на юго-запад и попробовать добраться до другого порта. Местные жители не хотели рисковать своими лошадьми, выводя их из конюшни, так как опасались реквизиции красными или белыми, но наконец два крестьянина, которые возвращались в свою деревню, согласились взять нас в телеги при условии ехать ночью.
Я знала, что Лида и ее мама не могли ехать, было еще слишком холодно, чтобы рискнуть отправиться в путь с маленьким ребенком, не зная, где уложить его спать и как накормить.
Понимая, что меня могут не отпустить, я ушла из дома без разрешения и помчалась к Лиде сказать ей, что мы уезжаем. Я прибежала на одном дыхании и спешила вернуться, пока никто не заметил моего отсутствия. Лида сказала, что очень рада снова увидеть меня всего через несколько недель. У меня было тяжело на сердце. Ее мама проводила меня до ворот и, плача, обняла.
Когда я обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на их дом, сквозь запотевшее оконное стекло я увидела Лиду. Я унесла с собой нечеткий образ нежной и слишком молодой мамы, таким знакомым жестом поддерживающей головку младенца у своего плеча.
Через степи Кубани
С наступлением темноты мы пошли по дороге, которая углублялась в степь, и в нескольких километрах от Ейска сели на телеги. Утром мы прибыли в деревню. Нас приютили на один день, и мы нашли там другие телеги, чтобы продолжить путь.
Теперь надо было попытаться любыми средствами как можно скорее уехать за границу, потому что разгром Добровольческой армии казался совсем близким.
Мы ехали ночью, днем мы спали на полу в крестьянском доме, затем вновь пускались в путь, делая двадцать или тридцать километров за ночь. На рассвете нам приходилось сходить с телеги, иногда раньше, чем мы добирались до деревни, и идти пешком, потому что люди всегда боялись, как бы не реквизировали их лошадей.
Крестьянам, которые везли нас, платили очень дорого, но иногда они отказывались от денег – неизвестно было, сколько стоили новые выпущенные банкноты и в ходу ли они по-прежнему, – и требовали ценные вещи. Тогда с ними рассчитывались украшениями, давали за переезд кольцо или брошку.
Ночью небо было необъятным. Звезды сияли так ярко, что казались живущими более реальной жизнью, чем мы, прижавшиеся друг к другу в скрипящих телегах, тяжело трясущихся по разбитым дорогам.
Я научилась узнавать признаки, предвещающие рассвет. Теперь я забыла названия деревень, все неудобства нашей поездки, как мы были одеты, о чем говорили, но я помню эти восходы каждого дня, каждый день разные, такие величественные. И каждый день вместе с первым восторгом от рассвета заново рождал во мне один и тот же вопрос: «Какой смысл для нас теперь в красоте и великолепии вселенной, для наших сердец, тяжелых и мрачных как гробницы?»
Каждый вечер папа разворачивал старую дорожную карту, которую всегда носил в кармане куртки, чтобы попытаться определить, где мы находились. Мы хотели следовать ближе к побережью, но крестьяне говорили, что идти тем путем опасно. Итак, согласно выбранному ими маршруту, мы были вынуждены отклоняться к востоку по обходным дорогам в степях Кубани.
Однажды утром мы прибыли на хутор, где нас отказались везти дальше. Напрасно искали мы в окрестностях телеги и лошадей, никто не хотел рисковать на дорогах. Это приводило в уныние – проделать весь этот долгий и трудный путь, избежать стольких опасностей, чтобы в конце быть пойманными красными на этом затерянном хуторе. Мы пробыли там несколько дней. Обитатели хутора с утра уходили работать в поле и возвращались только вечером; мы оставались одни и сидели без дела в пустом доме, время тянулось медленно.
Я помню один день. Мы с Ксенией и Иваном Ивановичем сидели на скамейке за оградой хутора, рядом с воротами. Внутри дома было еще холодно, тогда как снаружи потихоньку начинало греть солнце. Я следила глазами за маленькими барашками облаков, медленно скользившими по голубому небу. Перед нами лежали поля и пастбища. Вдалеке на холме виднелась деревня и колокольня небольшой церквушки. Такой мирный пейзаж. Трудно было представить, что вокруг, чуть дальше, шла война и насилие и смерть подстерегали нас каждую минуту.
Печальные мысли теснились в моей голове. Я спросила Ивана Ивановича: «Как получилось, что мы к этому пришли? Почему пала Россия? Как это объяснить? И чья в этом вина?»
Иван Иванович ответил, что, наверное, будущие историки это поймут. Возможно, они выстроят более или менее точные теории. Чья в этом вина? Без сомнения, русской интеллигенции, которая не смогла вовремя объединиться и не увидела признаков неминуемой катастрофы. Самые способные и реалистичные люди были отстранены от власти, среди них были люди, которые могли помочь одному из великих князей взять власть в свои руки, но в решающий момент ни у одного из великих князей не нашлось необходимой силы характера, чтобы действовать быстро и эффективно.
Социалисты вообразили, что достаточно поступать либерально, чтобы их противники делали то же самое. Социалисты были далеки от реальности и не умели бороться с маленькой группой людей жестоких и полных решимости взять власть любыми средствами. Бездушные машины революции, действуя от имени Свободы, они ввели террор, и от имени Демократии установили диктатуру.
Иван Иванович говорил долго. Он повторил еще раз: «Чья в этом вина? – и сказал: – Лично я чувствую себя в высшей степени ответственным. Я считаю, что все русские мужчины должны чувствовать прямую или косвенную ответственность». Устав говорить на эту мучительную тему, он сделал жест отчаяния и затих.
Вскоре мы увидели на дороге папу и Алю, которые снова ходили искать лошадей. Они издали подали нам знак, что не нашли.
В тот вечер мы приняли решение оставить все свои чемоданы и отправиться к порту пешком. Сказали: «Будь что будет, это не хуже, чем оставаться здесь». Мы легли спать рано, чтобы уйти на рассвете. Ночью нас разбудили сильные удары в ставни комнаты, и мы подумали, что это уже красные, но в действительности это были крестьяне из соседней деревни, которые вызвались проводить нас немного дальше на восток до железнодорожной платформы: по их словам, по этой ветке еще ходили поезда.
Эти люди выглядели сурово, но крестьянин сказал: «Они кажутся неприветливыми, но вы можете доверять им, они честные люди».
Мы еще раз открыли карту и увидели, что, если бы нам удалось сесть на поезд, можно было бы доехать до небольшого порта в Ахтарске.
На железнодорожном полустанке, где нас высадили крестьяне, после нескольких часов ожидания мы смогли сесть в поезд и устроиться в бывшем почтовом вагоне. Там было несколько скамей, на которые мы сели. Когда поезд тронулся, я сразу же уснула, а когда он резко притормозил, я упала на пол, прихватив с собой Наташу, чья голова покоилась на моем плече.
На протяжении всего нашего тяжелого пути Наташа, которой было в то время только одиннадцать лет, держалась стойко и мужественно. Быстро вставала, легко просыпалась, когда нужно было идти ночью, никогда не жаловалась, живя надеждой уехать за границу и вырваться из большевистского кошмара. По мере нашего приближения к цели, она всякий раз была готова выдержать новые трудности.