Вместе с Хараджаевыми и Иваном Ивановичем мы решили попробовать укрыться в Мариуполе.
Поскольку красные были на другом берегу Днепра, казалось, что сейчас не время уходить, но Эрнест сказал, что, если мы хотим покинуть Екатеринослав и добраться до еще занятой Белой гвардией области, это пока возможно, потому что на другом берегу Днепра, ниже по течению, не было ни патрулей, ни красных, ни бандитов. Железнодорожная линия проходила возле Екатеринослава, нужно было пешком перейти через мост, а затем добраться до первой станции за пределами города.
Мы приняли решение очень быстро. Условились, что Эрнест заедет за нами утром на рассвете, чтобы показать дорогу, которая огибает город и выведет нас прямо к мосту.
Папа позвал Карпова и рабочих с тележками и отдал им спрятанные в подвале коробки с нашим столовым серебром и самовар с позолоченными дубовыми листьями, сказав, чтобы они продали это и разделили деньги между всеми рабочими и служащими завода.
Когда рабочие с тележками ушли, Карпов сказал папе: «Что же это делается? Мы все жили, иногда хорошо, иногда плохо, но мы жили, и все, кто хотел, работал и никого не трогал. Теперь неизвестно почему людей убивают и все идет вкривь и вкось». Карпов потерял свое насмешливое выражение лица, казалось, он внезапно стал меньше. «Почему вы должны покинуть нас сейчас? Кто выдумал такие законы? Все это происходит от беспорядка и путаницы в уме».
Я хотела сбегать к Инне, предупредить ее о нашем отъезде и попрощаться, но папа сказал, что мы должны оставаться все вместе, не время выходить из дома. Поэтому я написала Инне письмо и попросила одного из наших домашних отдать его ей после нашего отъезда.
До позднего вечера я пришивала мамины украшения к ее и своему корсету, нитки жемчуга вдоль косточек, а спереди я зашила брошки, серьги и кольца. Ночью мы услышали взрывы, мост был взорван, мы не могли больше перейти через реку пешком, и отъезд был отложен.
Тогда Эрнест раздобыл две лодки, чтобы перевезти нас на другой берег Днепра, и сказал нам, чтобы к ночи мы были готовы.
Мы взяли с собой по две смены нижнего белья и по два платья, и мама сказала слугам забрать себе все, что мы оставим. Мы захватили только легкие вещи, у каждого был один чемодан или корзинка, которую он мог унести. Из муки, которая у нас оставалась, повариха испекла нам лепешки, положив в тесто немного соды вместо дрожжей.
Эрнест пришел за нами глубокой ночью. Он повел нас по крутому и скалистому берегу. Мы шли в полной темноте среди ежевики и подлеска, как можно тише, молча, чтобы не привлекать внимание грабителей. Говорили, что на людей часто нападали и обворовывали.
У подножия скал едва различимо поблескивала вода. Наших перевозчиков не было в условленном месте. Позвать их – значило бы выдать наше присутствие. Мы сели на траву, и Эрнест исчез в темноте. Потом мы услышали плеск весел, и подошли две большие лодки. Эрнест сказал: «Не разговаривайте, не кричите, даже если будут стрелять». Две тяжело нагруженные лодки скользили с бортами почти вровень с водой, и мне казалось, что переправа длилась очень долго. Оказавшись на другой стороне, мы сначала шли по берегу, затем через поля: в то время копали картошку, земля была перерыта, наши ноги погружались в мягкую почву. Маме, которая никогда не носила другой обуви, как только на высоких каблуках, идти было очень трудно. На рассвете мы достигли железнодорожного пути, и нам оставалось только дойти вдоль него до станции, где заканчивали формировать поезд. Он был последним, отправлявшимся с этого вокзала. Он был зарезервирован для семей железнодорожников, но там оставались свободные места, и мы смогли сесть на него без затруднений.
Тогда Эрнест сказал нам:
– А теперь позвольте мне попрощаться с вами.
– Как, Вы не поедете вместе с нами? Зачем же Вы шли до сих пор?
– Это, Нинуся, мой секрет, я желаю вам большой удачи, и будьте счастливы.
Почему он столько трудился и рисковал, организуя наш отъезд, и сопровождал нас? Мы никогда не узнали этого, как и не поняли, почему он так часто приходил к нам, в то время как принимали мы его не очень любезно.
Поезд долго оставался на станции, потому что, как нам сказали, ждал кого-то из отъезжающих. Когда он наконец тронулся, мы все вздохнули с облегчением.
Первая станция, где мы остановились, охранялась отрядом Добровольческой армии. Среди вооруженных солдат мы увидели двух молодых людей, с которыми были знакомы в Екатеринославе. Они советовали нам продвигаться к югу как можно быстрее, потому что не были уверены, что добровольцы смогут долго удерживать этот район.
Мы ехали по-прежнему медленно еще час или два, когда прозвучала серия сильных взрывов; вскоре после этого наш поезд остановился в поле; дальше дороги не было, только груды железа и щебня в результате взрыва.
Мы вышли, каждый снова взял свой чемодан, и зашагали по узкой тропинке вниз по склону. Моросил дождь. После нескольких часов ходьбы мы продрогли. Я чувствовала струйки холодной воды, текущие по моей спине. Мы шли гуськом, глядя под ноги, по возможности обходя лужи и большие камни. Наташа шла впереди меня широким шагом, как всегда, бодрая и прямая, однако я видела, что чемодан бил ее по лодыжкам на каждом шагу и она часто меняла руку.
Тифозный поезд
Издали мы увидели грузовой поезд, стоящий у длинной платформы. В вагоны садились люди, но неизвестно было, скоро ли он отправится. Они со страхом думали, не проникли ли уже красные на юг и не лучше ли будет остаться на месте, потому что красные безжалостно расстреливали тех, кого считали дезертирами.
С трудом забравшись в товарный вагон, мы уселись на пол, радуясь возможности отдохнуть после изнурительного перехода. В противоположном углу на соломе лежал совсем молоденький мальчик. Одет он был в солдатскую шинель. Возле него сидел высокий худощавый офицер с рукой, обмотанной грязной повязкой.
Видя, что мы смотрим на мальчика, офицер прошептал: «Тиф». Потом он рассказал нам, что госпиталь, где они залечивали свои раны, был окружен красными и не мог быть вовремя эвакуирован; те, кто мог идти, ушли пешком, не зная, куда и в каком направлении податься. Он увидел этого мальчика, лежащего в придорожной канаве и бредившего, заставил его подняться и дотащил до поезда.
– Это ребенок. Какие страдания! Кто придумал брать в армию таких детей? Ему едва ли есть шестнадцать. Какая жалость!
Он продолжал ворчать, время от времени вливая несколько капель воды в потрескавшиеся губы больного, с бесконечной нежностью поддерживая его голову. Темнело. При свете фонаря, что зажгли на платформе, мы смогли лучше рассмотреть мальчика: он был красным от лихорадки, блестящим от пота, мокрые волосы прилипли вокруг его мальчишеского лица.
Офицер говорил без остановки, несомненно, ему трудно было так долго находиться в полумраке вагона, и тишина тяготила его. Промокшая одежда мешала нам, но было слишком холодно, чтобы ее снять. У нас стали чесаться шеи, ноги и руки. «Вши, – сказал офицер, – весь вагон ими кишит». Мы с ужасом смотрели на грязный и плохо пригнанный пол вагона. Эти вши были настоящим бедствием, их называли «платяные вши». Они поселялись в складках одежды и, особенно, в проймах, вызывали покраснение и зуд. Они были заражены тифом.
Мои ноги, воспаленные и отекшие от долгой ходьбы, горели. Я хотела снять туфли, но папа сказал, что лучше оставаться в них. Если бы нам внезапно пришлось сойти с поезда, мы потеряли бы много времени, снова обувая наши распухшие ноги.
Постепенно наш вагон наполнился людьми, но никто не знал, отправится ли когда-нибудь поезд. Время от времени кто-нибудь спрыгивал на землю, чтобы убедиться, что локомотив все еще под парами. Когда поезд начал двигаться, все перекрестились, и на этот раз, я полагаю, с большой набожностью, потому что воистину доверились милости Божией.
Рядом со мной сидела пара с маленьким ребенком. Женщина была очень молодая, красивая, стройная и изящная; он, напротив, некрасивый и простой; у него был сломан нос. Мне показалось, что у него пробивалась седина.