«Спасибо, братцы, – сказал папа, – я знал, что могу рассчитывать на вас, но как нам вас разместить?»
В конце концов в гостиной положили друг на друга несколько ковров, и Карпов со своими ребятами спали у нас много ночей, пока они не нашли человека, который пообещал, что имя папы будет вычеркнуто из списка и он может не беспокоиться.
На первом этаже в одной из комнат для прислуги жила старая служанка консула Анисья, высокая угловатая женщина с маленьким тугим узлом волос на макушке и крючковатым носом. Поговаривали, что она колдунья. С некоторых пор она стала проявлять признаки умственного расстройства, и, кроме того, она пила. Вечером, а иногда глубокой ночью она выходила в сад, выкрикивая угрозы и сквернословя, или пророчествовала, что конец света совсем близко, а коммунисты – слуги антихриста. Ее пытались утихомирить и уговорами, и угрозами, но она продолжала кричать в ночи, призывая весь мир в свидетели, что Божий Суд неминуем, и декламируя отрывки из Откровения.
В глубине нашего сада был небольшой сарай для инструментов. Пономарь приходской церкви пришел предупредить нас, что в этом сарае от угрозы ареста прятался священник. Его матушка ночью приносила ему горячую пищу, пробираясь через дыру в ограде за сараем. Пономарь просил, чтобы никто из нас не говорил со священником, чтобы не привлекать к нему внимания.
Ночью страшно было слышать вопли Анисьи, думать о бедном священнике, лежащем на голой земле в сарае, и знать, что по темным длинным улицам ходят комиссары, неся смерть и опустошение.
В нашей школе учились пять девочек из одной семьи, по одной почти в каждом классе. Они были настолько похожи, что их часто путали. У них был очень хороший характер, и они никогда не обижались, если одну из них принимали за другую. Рассказывали – было ли так на самом деле? – что однажды учитель спросил одну из них: «Это Вы или Ваша сестра?»
Их отец был полковником царской армии. Он присоединился к Добровольческой армии в начале ее формирования. Красные пришли к ним с обыском. Они спросили у матери, где ее муж, и она ответила: «Он в командировке». «В командировке у белых», – сказал комиссар.
Это происходило в коридоре их квартиры. Перепуганные девочки окружили свою мать. Комиссар вынул револьвер и расстрелял всех, одну за другой. Рассказывали, как их служанка, бывшая свидетелем этой сцены, плача, повторяла: «Они упали, как карточный домик, одна на другую, бедные маленькие ангелочки, бедные невинные малютки».
В школе все мы были потрясены и не могли осознать, что они зверски убиты и мы больше никогда не увидим их.
Жизнь была мрачной. Отныне казалось невероятным, чтобы коммунистический режим мог закончиться. Мы были как бы в оцепенении, в бесконечном ожидании окончательной катастрофы.
В эти ненадежные времена мне запретили уходить далеко от дома, туда, где жила Сфира, и я проводила много времени с Инной, так как, чтобы увидеться, нам достаточно было пробраться через брешь в садовой ограде, не выходя на улицу.
Инна была набожной, она принадлежала к одной из тех семей провинциальной мелкой буржуазии, которые хранили все старые обычаи и традиции, добросовестно соблюдая памятные даты, праздники и посты, предписанные Церковью, никогда не пропуская утренние и вечерние молитвы, которые они совершали все вместе.
В то время распространился обычай всегда иметь при себе текст 90-го псалма Давида. Его переписывали на тонкую бумагу, чтобы сделать крошечный рулончик, который затем зашивали в кусочек ткани. Его носили как святыню.
По примеру Инны я сделала маленькие рулончики с этим псалмом для всей своей семьи и часто повторяла в течение дня: «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: „прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!“»
Для Инны Православная Церковь действительно была Телом Христовым, и она очень почитала всех святых. Такое отношение было для нее совершенно естественным, оно пришло к ней с воспитанием, полученным с самого раннего детства.
Для меня, чья семья не принадлежала к какой-либо отдельной Церкви, это было не так просто, и критический дух не прошел мимо моих религиозных чувств. У меня была тоска по тому земному раю, в котором должно быть полное принятие святости Церкви, к которой мы принадлежим. Я жалела, что не имею такого безусловного воодушевления, как у моей подруги.
В субботу я часто ходила с Инной к вечере. Благодаря отцу Василию я хорошо помнила ход службы и знала, в какой момент литургии услышу любимые псалмы, которые ложились мне прямо в сердце.
Меня глубоко трогало пение хора: «Господи! к Тебе взываю: поспеши ко мне, внемли голосу моления моего, когда взываю к Тебе. Да направится молитва моя, как фимиам, пред лице Твое…»
Я также очень любила гимн, который называется «Свете тихий»; он поется, когда открывают центральные врата иконостаса и показывается освещенный алтарь. В древней Церкви II века этот гимн пели, когда вечерело и приносили лампу. Основная символика первых веков проводила аналогию между этим светом и Светом Христа. Этот гимн поется тихо: в то время, когда опустившееся на западе солнце оставляет на небе свет вечерней зари, мы прославляем Свет Отца Небесного, Иисуса Христа.
Старославянский язык, на который переведены богослужебные книги, оставался неизменным с девятого века и никогда не был разговорным языком в России, сохранившись исключительно в литургии и древних религиозных текстах для чтения. Таким образом, каждое слово получило мистическое значение, которое нельзя выразить мирским языком.
Пасха 1919 года
К концу зимы в школе ко мне уже вполне привыкли и меня приняли в компанию друзей, которые любили собираться вместе.
Часть школ реквизировали под административные конторы, нашу библиотеку решили перевести в школу для мальчиков и учениц попросили помочь при этом переезде. Почти все из нашего класса вызвались добровольцами. Это вносило разнообразие в нашу монотонную и печальную жизнь.
Воскресным утром мы собрались в школе. Каждая девочка брала столько книг, сколько могла унести, и маленькими группами мы курсировали между двумя школами, болтая и перекликаясь с другими. Погода была хорошая. Таял снег, первое весеннее солнце заставляло нас щуриться. Тротуары были уже сухими, но на проезжей части между лужами лежали островки мокрого слежавшегося снега, на которые мы ступали, переходя улицы.
Заботы и тревоги нынешнего времени создавали в наших семьях гнетущую атмосферу, но, когда мы были в своем кругу, юность брала верх, и на какое-то время мы забывали свои невзгоды.
У моей подруги Наточки были две старшие сестры, которых я уже знала, и брат двадцати пяти лет, с которым я еще никогда не встречалась.
Наточка много раз говорила нам об этом брате: он был добрым, они с сестрами могли попросить его о чем угодно, и он всегда был готов им помочь. Когда он решил пойти в судебное ведомство, уже закончив изучать право, они сказали ему, что его миролюбивый и покладистый характер не очень подходит для такой деятельности, но он ответил, что именно там необходимо присутствие доброжелательных людей.
Пасха в тот год была очень рано, в начале апреля. В Святую Субботу я пошла с семьей Инны в церковь на пасхальную всенощную. В конце бдения, согласно обряду, нам раздали свечи. Неся зажженные свечи, мы вышли и направились крестным ходом вокруг церкви с пением: «Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангели поют на небеси…» Тишина ночи, трепещущее пламя свечей, поднимающееся к звездному небу пение, несравненная красота обряда наполнили меня легкой грустью. Я посмотрела на Инну; она пела своим чистым голосом: «Ангели на небеси», и в ее взволнованном лице тоже было что-то ангельское.
По традиции, вернувшись к входу в церковь, процессия останавливается, и священник воспевает Воскресение Христово: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Священник произносит эти слова трижды, и всякий раз ему вторит хор. Затем он приветствует присутствующих словами: «Христос воскресе», и все отвечают ему: «Воистину воскресе». После этого каждый поворачивается к своим близким и друзьям и три раза говорит им, целуя в щеку: «Христос воскресе», и они отвечают: «Воистину воскресе». Когда я поцеловала Инну, ее глаза были полны слез. Она обняла меня в ответ горячим порывистым движением.
В это пасхальное воскресенье я проснулась поздно, все еще под впечатлением от замечательной ночной службы. Я тщательно оделась, расчесала волосы так, что они начали блестеть, вплела в косы шелковые ленты, похрустывавшие под пальцами и которые я берегла для самых важных случаев. Мы давно уже не могли покупать одежду, и мои старые платья становились короткими и поношенными. Мне приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы удлинять и обновлять их и незаметно штопать чулки черными нитками.