После полудня быстрым шагом я направилась к слегка наклонной улице, где жила Наточка. Солнце припекало, но воздух был еще прохладным. В садах цвели вишни.
Обычно Наточка поджидала меня у окна и сама бежала открывать мне дверь. Как только дверь открылась, я с ходу сказала: «Христос воскресе». Войдя с солнечного света в слабо освещенный вестибюль, я не сразу осознала, что передо мной стояла не Наточка, а ее брат. Совсем близко перед моими газами я увидела два карих глаза, почувствовала две мужские руки на своих плечах и губы, слегка коснувшиеся моей щеки. Он ответил: «Воистину воскресе». Помогая мне снять пальто, он добавил: «Я думаю, Вас зовут Нинуся».
Так в мои шестнадцать лет началась грустная романтическая история моей невероятной любви, которая в это время страха, печали и слез сделалась патетической.
У него был добрый взгляд. Прошло так много лет, и я смутно помню черты его лица, но ясно вижу открытый и добрый взгляд его карих глаз.
После полудня к Наточке пришли другие друзья, и в тот день мы обменялись с ним только несколькими словами в общей беседе. На дороге, ведущей к их саду, в колее я нашла подкову. Я сказала, что это принесет счастье их дому, но Наточка заявила, что подкова принадлежит мне, потому что я первая ее увидела, и настаивала, чтобы я унесла ее с собой.
Я вернулась домой, не чувствуя под собой ног от счастья, сжимая в руке подкову.
Возле дома я встретила Эрнеста. Он спросил: «Что с вами случилось, Нинуся? Как Вы хороши сегодня!» Я не удивилась: все настолько изменилось в это короткое полуденное время, что, возможно, я стала хорошенькой. Можно было сказать мне, что я теперь ангел, и я не увидела бы в этом ничего странного, потому что переживала самое настоящее чудо.
Когда я облокотилась на подоконник в своей комнате, солнце уже почти село. Церковные колокола звали к вечере, вдали зажглись мерцающие огоньки.
Я ничего не ждала, ни на что не надеялась. Как можно было представить себе, что он обратит на меня внимание, нескладную и застенчивую школьницу? И все же, пока звезды одна за другой загорались на темном небе, мое сердце переполнялось робкой и трепетной радостью.
В последующие недели я видела его время от времени, когда приходила к Наточке. Обычно она принимала меня в своей комнате, а затем мы шли в столовую пить чай со всей семьей. Именно там я видела ее брата. В то время разговоры всегда вращались вокруг тревожной политической ситуации. Мне особенно запомнился один из них. Говорили о Добровольческой армии, и брат Наточки сказал, что, должно быть, это страшно – стрелять по солдатам, насильно мобилизованным в ряды Красной Армии. Одурманенные коммунистической пропагандой, они по-прежнему оставались нашими храбрыми русскими солдатами. С грустной полуулыбкой он сказал также, что не имеет никакого воинского рвения и ему претит брать в руки оружие, но он не знает, имеет ли право оставаться в бездействии, когда столько людей умирает каждый день, чтобы освободить свою родину от власти большевиков.
Освобождение Екатеринослава
В те дни у нас было мало вестей о Добровольческой армии, и мы даже не догадывались, как скоро она придет освободить нас. Однажды утром мы проснулись от выстрелов и галопа лошадей. Кавалерийский отряд промчался по нашей улице, и мы узнали казачью форму; мы знали, что почти все казачьи полки присоединились к Добровольческой армии. Мы не могли поверить своим глазам, видя их высокие папахи. Люди выскакивали на улицу с криками: «Это казаки! Слава Богу, это казаки!» Вскоре зазвонили все церковные колокола, и люди побежали к Соборной площади, где собрался отряд. Казаки, подбоченясь, гордо сидели на своих конях и улыбались во весь рот. Им несли поесть и попить, лучшее, что было. Я помню женщину, которая плакала от радости, уткнувшись головой в сапог всадника.
Жизнь постепенно возвращалась к своему нормальному ритму. Больше не пугались, услышав шаги на улице, и ночью спали спокойно, не опасаясь обысков и арестов.
На стенах появились плакаты, сообщающие нам, что отныне у всех антибольшевистских армий есть единое командование, что союзники обещали прислать достаточное количество оружия и волонтеры будут двигаться на север.
Через несколько дней после прихода казаков мы с Наточкой были в саду Инны. В какой-то момент Инна оставила нас одних, и Наточка сказала: «Брат записался добровольцем, он ходил вчера, – и, делая вид, что рассматривает что-то в глубине сада, добавила: – Он попросил меня сказать тебе, что вступил в армию». Это было больше, чем я смела надеяться. Эта фраза была для меня свидетельством, что он думает обо мне перед отъездом, и была лучом солнца в грустных воспоминаниях о моей юности.
Почтовая связь с грехом пополам была восстановлена, и однажды, спустившись за корреспонденцией, я узнала на конверте почерк Маруси. Я была так счастлива получить от нее весточку, и мне так не терпелось узнать новости, что я села на ступеньке лестницы, чтобы скорее распечатать письмо.
Строки поплыли перед глазами, когда я натолкнулась на страшную фразу «все, кто пошел добровольцем, убиты». Маруся перечисляла имена многих лицеистов нашей группы, и среди них я нашла имя Коли. Это казалось абсурдным и невероятным, что-то во мне восстало и отказывалось это принять. Все они были чуть старше меня, такие горячие и полные жизни. Я долго сидела на ступеньках лестницы, как оглушенная, прежде чем продолжила чтение письма. Маруся приводила имена наших знакомых, арестованных красными, в том числе тех, о которых ничего не было известно. Она писала также, что красные разграбили дом Хараджаевых и всю нашу мебель увезли или сломали.
Друзья из Мариуполя, который был освобожден раньше Екатеринослава, пришли повидаться с нами, когда проезжали через наш город. От них мы узнали много подробностей об обстоятельствах смерти моих товарищей.
При формировании Добровольческой армии сотни школьников и студентов пришли со всех сторон, чтобы вступить в ее ряды. Некоторые были в лохмотьях, пройдя долгий путь пешком. Часто они говорили неправду о своем возрасте, представляя себя старше, чем были. Все они, опасаясь красных, уничтожили в пути свои документы. Эти молодые мальчики охотно отправлялись в самые опасные экспедиции. Артиллерии было крайне мало, и бронепоездов не было вовсе. Тем не менее с самого начала и до окончания войны контроль над железными дорогами имел первостепенное значение.
Как и вся их техника, поезда Добровольческой армии, которые они называли «бронированными», были только самодельным приспособлением. На вагонных платформах стеной ставили мешки с песком, оставляя бойницы. Такая импровизированная броня недолго держалась под огнем противника, но эти поезда успешно противостояли красным, мешая им полностью захватить территории, где формировалась Добровольческая армия.
Коля погиб на одном из таких поездов во время поездки, упав среди изрешеченных мешков, сжимая в руке спусковой крючок пулемета.
Однажды в нашу дверь позвонил офицер. В этом огрубевшем и осунувшемся от усталости военном мы с трудом узнали молодого человека из Мариуполя, который работал в папиной конторе чертежником. Мы приютили его у себя. Он так устал, что почти все время спал. Его белье и военную форму выстирали на кухне и починили, насколько это было возможно.
Пока он жил у нас, из разговоров мы узнали обо всех страданиях, выпавших на долю добровольцев в ходе боев в степях Кубани страшной зимой 1917–1918 годов, оставшихся в памяти моего поколения как героическая эпопея «Ледяного похода».
Возвращение Ксении
Добровольческая армия триумфально продвигалась в сторону Москвы; казалось, победа над красными предрешена. В Екатеринославе все было спокойно, снабжение становилось более регулярным, и в начале лета Ксения сообщила нам, что возвращается вместе со своей семьей.
Мы сделали перестановку в квартире, чтобы принять их. Ксения с мужем должны были жить в гостиной, а старый Хараджаев – в одной комнате с Иваном Ивановичем.
В день приезда родители пошли встречать их на вокзал. Я ждала у окна и, когда увидела, как экипаж останавливается у нашего подъезда, выбежала им навстречу.
Я очень радовалась возвращению Ксении, говоря себе, что теперь, когда я повзрослела, мы можем стать ближе друг другу. Но я сразу поняла, что она сильно изменилась. У этой элегантной, одетой по последней моде женщины, в маленькой замшевой шляпке, натянутой до бровей, в длинном ровном жакете и узкой юбке, были совсем другие манеры, чем у «очаровательного создания» из Мариуполя. Она и Аля были парой, и она вела себя соответствующим образом. Я думала: один и один – получается двое, но, если разделить этих двоих, больше не найти того, что было прежде. Вопрос не в том, хороша или плоха эта перемена. Главное – само изменение. Я жила в ожидании, что она вернется такой, как прежде, и была разочарована.
С приездом Хараджаевых наш дом ожил. Ксения принесла с собой жизнерадостность, элегантность, партитуры модных французских оперетт. Она играла с листа на пианино аккомпанемент солдатской песенки, где речь шла о том, как французский капрал надевает оригинальную кепи, чтобы пойти на свидание с девушкой по имени Мадлен.
Возобновились занятия в школе. Опять, как и в прошлом году, произошли изменения: украинский язык отменили, геометрию заменили маркшейдерской съемкой. Нас учили делать измерения и чертить планы.