– Может быть, я, как всегда, справлюсь. Главное – начать, я постараюсь хорошо Вам служить, я смышленый, как никто другой.
И действительно, Карпов очень быстро приспособился к работе на заводе и, благодаря своему хорошему настроению и детской доброжелательности, создавая во всех мастерских благоприятный климат, стал необходимым доверенным лицом. На других заводах города у директоров и инженеров возникали серьезные недоразумения с рабочими, но на папином заводе было спокойно. Вероятно, отчасти благодаря Карпову и его здравому смыслу.
В сельской местности конфискации и поборы большевиков привели крестьян к крайней нищете. Закон, принятый при старом режиме, обязывал иметь в хранилищах зерно для страховки от возможного неурожая. Эти запасы также были конфискованы и проданы большевиками за границу.
Многие молодые люди покинули свои деревни и блуждали по дорогам, занимаясь разбоем, собираясь в банды, к которым присоединялись вооруженные дезертиры. Некоторые из этих банд объединялись. На Украине самыми значительными были банды Махно, которые причисляли себя к украинским социалистам Петлюры. Махно был малороссом, грубоватым, но хитрым. Бойцы звали его «батька Махно». Он знал, как использовать несколько ключевых идей, чтобы поднять и собрать вокруг себя массы. Его лозунгами были «Бей жидов, спасай Россию», «Смерть буржуям», «Долой Советы», «Земля – крестьянам». Махно выставлял себя освободителем русского народа от большевиков, немцев и союзников. Это был непримиримый противник Добровольческой армии, которую он ошибочно считал защитницей интересов международного империализма и русского дворянства.
Первое нападение группы Махно на наш город состоялось, когда мы еще жили в гостинице. Однажды рано утром мы проснулись от криков и выстрелов. По коридору бежали люди, крича: «Махно, Махно!» Мы едва успели одеться, как послышалась команда: «Все вниз, за неподчинение – расстрел». Вооруженные солдаты выталкивали всех на лестницу и заставляли спускаться; мы присоединились к другим постояльцам гостиницы. У некоторых не было времени одеться, и они были в домашних халатах.
Внизу за регистрационной стойкой был человек, застывший в странной позе, застрявший между креслом и столом. Я удивилась, почему он сидел в такой неудобной позе, и вдруг заметила на его лице струйки крови. Все закружилось перед глазами, я собралась с силами, чтобы не потерять сознание и идти прямо вперед. Папа держал меня за руку, и я, как автомат, не спотыкаясь, спустилась по узкой лестнице к большому подвалу гостиницы, куда нас заставили войти. Через вентиляционные окна проникал слабый свет, и в полумраке видны были люди, уже находившиеся там. Некоторые сидели на земле, другие стояли вдоль стен. Там была груда дров, и мы сели на нее. Затем мы услышали, как захлопнулась тяжелая дверь над лестницей и повернулся ключ в замке.
В подвале пахло угольной пылью и плесенью, было холодно. Мы боялись. Время шло медленно. Люди размышляли о том, что хотят сделать с нами солдаты Махно. Один человек сказал: «Не надо строить иллюзий, они разграбят гостиницу, а затем подожгут ее. Все мы поджаримся, как крысы». Папа утихомирил его, сказав, что сейчас не время еще больше пугать детей, которые там были.
Несколько человек начали снимать решетки с вентиляционных отдушин, чтобы попробовать убежать, но, разглядев солдатские сапоги на тротуаре перед гостиницей, отказались от попытки к бегству.
Наконец дверь подвала открылась. Несколько солдат спустились и стали шарить по карманам людей, ища деньги. Один солдат крикнул: «Это еврей, возьмите его». Рядом с нами стояла пара, мужчина сказал, что он потерял документы, одеваясь в спешке под давлением солдат. Его спросили: «Ты кто?» «Помещик», – ответил он. Этого не следовало говорить, потому что сторонники Махно наибольшую неприязнь испытывали к помещикам. Солдат сказал: «Возьмите его». Женщина, которая была рядом с ним, закричала: «Это мой муж, я пойду с ним». Человек пытался ее образумить: «Нет, останься, душенька, останься, это ничего, я вернусь». Но женщина вцепилась в него. Их взяли обоих. Теперь группа солдат приближалась к нам. Мое сердце билось так сильно, что, казалось, готово разорваться.
Наташа зарылась лицом в мамину юбку, и мама прижала к себе ее голову. Только бы она не начала плакать! Я нашла Наташину руку, она дрожала как осиновый лист. Солдаты осветили лицо папы электрическим фонариком, спрашивая: «Кто ты?» – «Конторский служащий». – «Твои документы», – сказал солдат, но в этот момент на улице началась беготня, сверху, на лестнице, послышались громкие крики: «Внимание, все на станцию». И солдаты побежали, оставив дверь открытой. Мы немного подождали, а потом начали выходить. Солдаты исчезли. За окнами видны были беспорядочно лежащие на тротуаре трупы расстрелянных.
Было очевидно, что город не охраняется и неожиданно могут появиться другие банды. Мои родители решили покинуть гостиницу как можно скорее. Взяв только самое необходимое, мы пошли к нашим друзьям, Розенбахам, просить приютить нас на несколько дней. На тротуаре перед гостиницей по-прежнему то здесь, то там лежали тела убитых. Я узнала жену помещика, она упала на мужа, раскинув руки, словно хотела защитить его своим телом.
Семья Розенбах жила в тихом переулке. Они слышали выстрелы, но не видели солдат. Нас приняли очень доброжелательно. Горячий кофе с молоком, которым нас угостили, вернул мне чувство действительности, и мало-помалу я утратила ощущение нереальности происходящего. Они предоставили нам две комнаты в своем доме. Мы обедали вместе с ними и четырьмя их сыновьями, двое старших из них были уже студентами. Во время одного из этих обедов произошел инцидент, объяснить который можно только всеобщим нервным переутомлением.
За столом говорили о русской литературе, сравнивая ее с немецкой. Розенбах-старший сказал, что русские писатели слишком мрачно изображали жизнь при царском режиме и аморальное поведение их героев не способствовало смягчению нравов, что привело к нынешней катастрофе. В качестве примера он привел известный роман Толстого «Анна Каренина». Розенбах восхвалял святость брака, супружеской верности и противопоставлял их развращенным нравам и эмансипации женщин. Сфера жизни женщины, сказал он, сводится к трем понятиям: дети, кухня, церковь. Это был конек его убеждений. Папа же хотел искренней любви и отказа от социальных ограничений. Он, который был так строг к «экзальтированности» моей натуры, горячился, когда дело касалось защиты идей гуманизма. Разговор принял бурный характер. Я видела, что мама и миссис Розенбах пытались повернуть разговор, но эти двое мужчин больше не контролировали себя и даже, казалось, утратили простую вежливость.
Когда мы вернулись в свои комнаты, мама упрекала папу за вызывающее поведение по отношению к людям, которые так любезно оказали нам гостеприимство, но папа возразил, что уважающий себя человек не может промолчать перед высказываниями, способными исказить мировоззрение молодых людей. «Ты, по крайней мере, поняла, что я говорил?» – спросил он меня. В то время я думала, что из уважения к себе всегда должна говорить правду, если спрашивают мое мнение. Я сказала, что мне очень понравились все романы Толстого, но я не люблю Анну Каренину, потому что она была плохой матерью; если бы у меня был ребенок, я никогда не покинула бы его ради красивого молодого человека. Конечно, это была только наивная точка зрения, и у меня не было никакого намерения оскорбить маму, которая оставила моего отца, чтобы второй раз выйти замуж, но инстинктивно я была солидарна с ребенком, потерявшим одного из своих родителей.
Последовал длинный выговор, который показался мне несправедливым, потому что я только искренне ответила на вопрос и, в конце концов, у меня было право на личное мнение. Я даже не слушала рассуждения папы, я следовала за своими мыслями, сама удивляясь их жестокости. Сегодня мне кажется странным, как между родственниками и друзьями, которые прошли через большие опасности и жили в мучительной неуверенности в завтрашнем дне, мог вспыхнуть такой конфликт во имя философии и морали.
Этот наш случай не был уникальным, такие конфликты возникали в самых любящих семьях и иногда даже приводили к разрывам. Ничто больше не было стабильным, любое разногласие раздражало, и многие связи распадались.
Спор об Анне Карениной никак не сказался на наших дружеских отношениях с Розенбахами, и мы еще несколько дней оставались у них дома.
Дом консула
В Екатеринославе оставался только один иностранный консул, но он тоже собирался уезжать. Узнав, что мы ищем жилье, он встретился с папой и предложил ему занять его квартиру до его возвращения. У него было много дорогой мебели, и он боялся, что его ограбят, если никто не будет там жить. Для нас это было нежданной удачей, и мы переселились к нему, на Полевую улицу, возле утеса, нависающего над Днепром. Квартира была роскошно обставлена. Стены гостиной обтянуты шелком цвета слоновой кости, а кресла покрыты золотисто-желтым атласом.
Я жила в одной комнате с Наташей. Свой стол я поставила около окна, откуда открывался широкий вид на другой берег Днепра. Вечером я не закрывала ставни и, увидев мерцание первых звезд и появившиеся огоньки на противоположном берегу, зажигала лампу, и мне нравилось думать, что ее видно издалека. Для меня это было знаком в ночи, знаком моего присутствия на этой земле, маленькой дружеской весточкой огромному миру: может быть, кто-то увидит его и утешится. В то время я была очень романтична и придавала поэтический смысл самым обыкновенным вещам повседневной жизни.
Однажды вечером я услышала громкий треск, окно разлетелось вдребезги, и позади меня на середину кровати упал камень. С этого дня мне запретили зажигать свет раньше, чем я закрою ставни.
Среди различных предметов, оставленных консулом, была небольшая стеклянная лупа, которая вращалась на штативе. Я ставила ее на стол и, всматриваясь в свое отражение в зеркале, проникала в тайну той незнакомки, которой была я сама. Что бы я ни делала, мои глаза время от времени обращались к этому маленькому стеклышку.
Я жила тогда в двух очень разных мирах. Один из них был связан с тревогой и страхом за следующий день, в нем жили и все окружающие; другой мир был моей тайной, моей внутренней жизнью, связанной с моими собственными мыслями, мечтами, чтением, моей дружбой со Сфирой.
Той осенью 1918 года Наташе было десять лет, а мне пятнадцать. Наташа занималась с учителем дома. Она была маленькой решительной личностью, сообразительной не по годам; она быстро выносила суждения и приспосабливалась к любым обстоятельствам. С такими же сине-голубыми глазами и длинными изогнутыми ресницами, она все больше и больше походила на маму.
Когда мы переехали в дом консула, я стала жить по соседству с одной из моих одноклассниц. Это была крупная и сильная девочка, простая и добрая. Ее звали Инна. Мы привыкли вместе ходить в школу и обратно. Утром я видела через окно свет в ее комнате, когда он гаснул, это означало, что Инна выходит, и я как раз успевала спуститься и присоединиться к ней.
Направляясь к Инне, я проходила через сад, потому что наша общая стена начала рушиться и было легко проскользнуть через пролом. У нас с Инной была еще одна подруга, Наточка. Она была миниатюрной круглолицей блондинкой, веселой, грациозной, всегда в хорошем настроении, покладистой и очень доброжелательной. Мы с Инной ее очень любили.
Жизнь шла своим чередом. Покидая Мариуполь, я расстраивалась, думая, что буду жить в полном одиночестве, но теперь я опять нашла новых подруг.
Вскоре после нападения банд Махно, как мы и опасались, город без боя был занят красными, но они были еще малочисленны.
Власти применяли бюрократические меры, часто абсурдные, и вводили бесконечные изменения. Например, жильцов заставляли убирать снег на тротуарах перед своими домами, они не имели права никого нанять для этой работы. Нас эта несправедливость не беспокоила, скорее это было физическим упражнением, но дворник, который прежде отвечал за уборку всей улицы, пошел узнавать, кто лишил его работы. Ему сказали, что это сделано по постановлению властей, и он удалился, ворча, что беднякам не дают заработать на жизнь.
На заводе то и дело требовалось составлять детальные отчеты по состоянию складов, производственных мощностей и т. д. Папа и Иван Иванович тратили много времени на составление этих отчетов, которые вместе с другими складывались в конторах и никем не читались.