Соня выбрала польку, Маруся – оперную арию, а я – медленный и торжественный военный марш. Я увидела в этом скверное предзнаменование. Прерывистый барабанный бой, пронзительные возгласы труб наполняли меня беспокойством.
Я покидала место, где у меня были друзья, где я знала, что меня любят. Какая жизнь уготовлена мне в городе, где я никого не знаю и где, быть может, в новой школе меня встретят враждебно? Я так хотела бы окончить среднюю школу среди любимых друзей и учителей.
У меня еще было время, чтобы попрощаться с Матрешей. Она снова настоятельно советовала мне идти в университет прежде, чем заняться какой-либо деятельностью. Я обещала ей поступить после школы на факультет филологии и истории и держать ее в курсе моих дел.
Ксения, Хараджаевы и многие друзья пришли на вокзал попрощаться с нами. Оживленные, они стояли все вместе на платформе. Соня с Марусей тоже были там, и мне хотелось, чтобы они были веселыми. Несмотря на то что отправлялась в путь одна, без друзей, я старалась не показать, насколько грустно мне было уезжать.
Моя подруга Сфира
Екатеринослав был крупным промышленным городом на берегу Днепра. На время, пока не найдем квартиру, мы поселились на полном пансионе в большой гостинице «Бристоль».
Я находила обстановку там угнетающей, горничных дерзкими, официантов в ресторане самодовольными и вульгарными, и мне казалось, что небольшой оркестр, игравший за ужином легкую музыку, искусственно поддерживал атмосферу праздника.
Жизнь становилась все дороже и дороже, деньги обесценивались. Многие люди жили за счет спекуляции, покупали что угодно, чтобы вскоре перепродать намного дороже. Они собирались в ресторане, разговаривали, косясь и оглядываясь.
Иван Иванович присоединился к нам, чтобы работать на заводе в качестве помощника папы. Он был близким другом, и мы относились к нему как к члену семьи. Папа не мог больше обходиться без него, все решения относительно завода они принимали вместе. Что касается мамы, она нашла в нем верного рыцаря. Недалеко от нашей гостиницы был театр, где провинциальная труппа давала оперетты. Папа не любил оперетту, и Иван Иванович водил маму в театр на каждую новую постановку.
В школе первая встреча с классом разочаровала меня. Я слышала, как ученики шептались за моей спиной: «Новенькая, новенькая». В этой школе было принято запугивать новеньких. Я боролась со своей застенчивостью, притворяясь безразличной, но, чувствуя, что нахожусь в центре внимания всего класса, краснела, когда ко мне обращались. Одна ученица взяла меня под свое крыло и оставалась рядом со мной на всех переменах. Ее имя было Эстер, называли ее уменьшительной формой: Сфира. Позже, когда она стала моим другом, я поняла, что она не могла не прийти на помощь при малейшем бедствии. Она была еврейкой, очень красивой, с ровным матовым цветом лица, короткими блестящими локонами и гордой, грациозной посадкой головы. В каждом ее движении было что-то гармоничное. Сфира была талантливой пианисткой, она играла очень легко, мягко касаясь клавиш.
Сфира была одной из старших в классе, у нее был перерыв в занятиях из-за подготовки к поступлению в Киевскую музыкальную консерваторию; революция изменила ее планы, она осталась в Екатеринославе и вернулась в школу.
В этом году автономное правительство Украины решило, что во всех школах преподавание будет на украинском языке. Большинство учеников уже были немного знакомы с этим языком, на котором говорили в окружающей сельской местности. Но мне, выросшей в России, никогда не слышавшей его, было очень трудно. Украинские выражения казались мне в высшей степени смешными, а учитель украинского, так гордившийся своим родным языком, совершенно глупым. Он невзлюбил меня, полагая, что я искажаю украинские выражения, чтобы поиздеваться над ним. Он ставил мне очень плохие оценки, однажды даже был нуль с минусом, что, на мой взгляд, ясно показало, каким он был идиотом.
«Будь осторожна, – говорила мне Сфира, – он может оставить тебя на второй год, если в конце года у тебя будет ноль по украинскому. Если хочешь, я могу тебе помочь. Я уверена, что если ты каждый день будешь прочитывать одну страницу по-украински, у тебя будет большой прогресс».
Мы решили после занятий ненадолго оставаться в классе. Я читала по-украински со Сфирой, которая исправляла мои ошибки, и, в свою очередь, я объясняла ей трудные места в алгебре, которая давалась ей с трудом. Так Сфира стала моей подругой.
Сфира была сиротой и жила со своими тетушками, державшими ателье чулочно-носочных изделий. Однажды Сфира простудилась, и я пошла к ней, чтобы передать домашнее задание. Она жила в старом районе, на узкой улице, застроенной небольшими заводскими домами.
На нижнем этаже ее дома выпекали сдобные булочки в форме коротких плетеных косичек, которые очень ценились в Екатеринославе. Это был семейный бизнес, по вечерам дети продавали их на бульваре. На лестнице, ведущей на второй этаж, к ателье, вкусно пахло булочками. Это ателье давало средства к существованию трем тетушкам Сфиры. У них не было наемных рабочих, они все делали сами. Одна из них была вдовой, а другие – старыми девами.
Сфира была их солнечным лучиком, их гордостью и радостью в жизни. В ателье стояло также фортепиано, и, когда она играла, лица ее тетушек восторженно сияли. Любимым композитором Сфиры был Шопен. Она играла его с мягким и ностальгическим лиризмом. Однажды, поднимаясь по лестнице, я услышала звучание «Революционного этюда». Я подумала, что его играет другой пианист, настолько поражена была силой и мятежностью ее исполнения.
Внешность тетушек Сфиры была чисто еврейской. Сфира была среди них словно грациозный лебедь в пруду для уток. Одна из тетушек шила ей платья, и я помню, что школьная форма сидела на ней лучше всех в классе.
Старый учитель музыки давал Сфире бесплатные уроки. По его словам, это было венцом его преподавательской карьеры. Но ни обожание тетушек, ни похвалы учителя не изменили простоты и приветливости Сфиры.
Когда одна из тетушек приносила самовар, на столе появлялись плетеные булочки с первого этажа. Какая безмятежность царила в ателье с невысоким потолком! Чувствовалось, насколько едины члены этой семьи. Поскольку я была подругой Сфиры, тетушки и на меня переносили частичку своей нежности.
Однажды я сказала одной из них, как восхищаюсь игрой Сфиры и что никто не может играть Шопена лучше нее.
«Она великий пианист, но главное – у нее золотое сердце», – ответила тетя, слегка касаясь блестящих волос Сфиры пальцами своей пухлой руки, и Сфира взяла эту руку в свою, чтобы приложить ее к губам.
Впоследствии у меня появились и другие друзья в школе, но Сфира занимала особое место. Только ей одной я сказала, что пишу стихи. Я была уверена, что она не посмеется надо мной и чистосердечно скажет мне свое мнение. Это были стихи в прозе, потому что мне казалось, что рифмы накладывают ограничения и препятствуют фразам свободно развиваться, следуя своей внутренней гармонии. Древние русские народные произведения также были написаны белым стихом. Я переписала свои стихи в тетрадь и подарила Сфире.
Бандиты
Когда в ноябре 1918 года стало известно, что в соответствии с условиями перемирия немцы покинут Украину, возникло опасение, как бы в наш город не вернулись большевики.
Мама говорила, что нужно продать все, кроме драгоценностей, и уехать за границу, пока это еще возможно. Хорошо бы поселиться в Швейцарии: там живут богатые иностранцы, и девочки, вероятно, составят там хорошие партии. У нее был план: в Швейцарии мы купим отель, который позволит нам жить, даже если на первых порах он не принесет нам прибыли.
Она была поглощена мечтой об отеле, который часто всплывал в разговоре. Она говорила нам: «Швейцария – очень красивая страна, там есть горы со снежными вершинами, восхитительные луга, прозрачные озера. И люди доброжелательные и жизнерадостные».
Папа не хотел даже слышать об этом. По его мнению, большевистский режим не может продолжаться долго, непременно будет установлено компетентное и либеральное правительство, поскольку все увидели, что большевики ведут страну к гибели. Это было, впрочем, всеобщим мнением. Но мама стояла на своем: нужно оставить завод и ехать за границу. Были споры, слезы и негодования. «Как можно, – говорил папа, – бросить завод, который только что купили, и уехать в неизвестность, незнамо куда?» Для мамы все это было неважно, она боялась большевиков, и единственное, что имело значение, это уехать.
Однажды в дверном проеме появилась всклокоченная борода Карпова. Он хотел, чтобы папа взял его к себе на завод.
– Ты всегда работал на строительных площадках, что я буду делать с тобой на заводе?