Когда стадо приближалось к деревне, открывались все ворота, и, никогда не ошибаясь, каждая корова возвращалась в свой хлев.
Дни становились все короче. Была уже осень. По вечерам над столом в столовой зажигали керосиновую лампу с противовесом. За ужином дядя Александр комментировал для нас новости, которые узнавал из газет. Новости с фронта были ободряющими, поскольку русской армии наконец удалось остановить наступление Австрии и Германии. Но положение внутри страны вызывало серьезные опасения.
Император назначил великого князя Николая Николаевича главнокомандующим армиями Кавказского фронта, противостоящего туркам, и сам взял на себя командование всеми армиями Западного фронта. Николай II принял это решение, чтобы быть ближе к своим солдатам в это тяжелое время. Но, отправляясь в Ставку, он совершил роковую ошибку, доверив управление внутри страны императрице, которая, к сожалению, была абсолютно неспособна выполнить эту трудную задачу.
Сентябрьские дожди размыли садовые дорожки и деревенские улицы. Мы меньше выходили на улицу и проводили время за чтением и учебой. Вечером в камине разжигали огонь. Как хорошо становилось тогда в уютном доме тети Жени! Мы чувствовали себя в безопасности, тогда как снаружи лил дождь и ветер раскачивал и сгибал деревья в саду.
Свернувшись калачиком на диване, под керосиновой лампой с книгой в руках, я полностью отдавалась чтению. Я много читала, но также много думала о своем будущем и принимала решения, которые должны были, как я полагала, определить всю мою жизнь.
Моя мечта, с небольшими вариациями, сводилась к следующему: поскольку, для того чтобы преподавать, нужно достигнуть восемнадцати лет, я до этого возраста продолжу свои занятия. Я посвящу себя деревенским детям, научу их любить чтение и выражать свои мысли. Служить справедливости и добру – только в этом истинное счастье, только ради этого стоит жить. И на этом пути я не буду одинока. Много знакомых мне молодых людей готовятся прийти на смену тем, кто проложил этот путь. Я упивалась этими мыслями.
Когда тетя Женя получила от мамы письмо с сообщением, что мы должны приехать в Мариуполь, я огорчилась. Мне грустно было покидать Красный Кут, где я была так счастлива, уроки Митрофана Петровича, книги, которые тетя Женя отложила для меня, а я еще не все их прочитала.
Мы отправлялись холодным и сухим осенним утром. Слуги стояли возле крыльца, чтобы пожелать нам счастливого пути. Тетя Оля протянула нам руку и торжественно сказала несколько добрых слов. Дядя Александр и Митрофан Петрович провожали нас до станции.
В последний раз я смотрела на них через окно вагона. Рядом с Митрофаном Петровичем[6], с его уверенными манерами, точными жестами, подвижным лицом, дядя Александр, крупнее и сильнее его, казался нерешительным и неприметным. Когда поезд тронулся, я вспомнила, что даже не поблагодарила его за гостеприимство, и мне стало стыдно. В купе нас было четверо: мы с Наташей, Алиса, ехавшая, чтобы провести у нас весь учебный год, и тетя Женя, которая сопровождала нас до Мариуполя, а затем должна была вернуться домой.
Я захватила с собой книгу и погрузилась в чтение. Но во второй половине дня, когда солнце начало сильно припекать сквозь оконное стекло, я вышла в коридор, где солнце не слепило глаза, чтобы посмотреть на пейзаж.
У окна коридора стоял молодой человек в форме студента университета. Он спросил меня, что я читала так внимательно весь день, и мы поговорили о книге, которую я читала. Возможно, из-за того что он был очень молод и у него было открытое лицо, я чувствовала себя уверенно и отвечала на его вопросы о моем чтении и планах на будущее.
Он сошел на станции, где поезд стоял совсем недолго, и большими шагами направился к выходу, но, когда наше купе поравнялось с ним, он поставил чемодан на землю, снял фуражку и подбросил ее в воздух. Этот жест, сказала я себе, был знаком, которым он хотел показать, что мы поняли друг друга, что мы единомышленники. И я подумала: «Это то, что называется солидарностью пылкой юности. Теперь, на пороге этой пылкой юности, нет больше одиночества, куда бы я ни приехала». Теперь у меня была цель в жизни, и все казалось ясным и легким.
Так же, как и весной, когда мы ехали в Красный Кут, я лежала на верхней полке и смотрела в окно. Над убранными полями низко летел ворон, ивы вокруг прудов протягивали к небу свои обнаженные ветви… Я хорошо помню меланхолическую мягкость этого осеннего пейзажа, свои мысли и особенно свои безумные мечты. Поскольку я была застенчивой, то часто витала в облаках и выглядела – мне часто говорили об этом – рассеянной. Вероятно, так было и в этот раз, принимая в расчет чудесный мир мыслей, идей и энтузиазма, на пороге которого я стояла.
Именно в этом настроении я прибыла в Мариуполь. Видя уверенность, с какой я стала высказывать мнения, считавшиеся «революционными», родители сказали: «Это был первый и последний раз, когда мы отправляли детей так далеко от себя».
Лицей
Наш дом в Мариуполе, на Георгиевской улице, был одноэтажным, но красивым и просторным, с большим мощеным двором и садом. В глубине двора находились конюшня и домик кучера. У нас было пять лошадей и несколько экипажей. Сразу выяснилось, что финансовое положение родителей восстановилось до более высокого уровня, чем раньше.
На следующий день после приезда мы с Алисой пошли в школу, занятия в которой уже начались. Ксения предпочитала заниматься с учителями дома. Теперь ее считали большой девочкой и одевали в красивые платья; ее волосы были собраны на затылке в тяжелый шиньон, а когда у нас были гости, она встречала их вместе с мамой.
Школа была большой и светлой. Учителя держались менее официально, чем в Петрограде. Большинство учеников жили в Мариуполе, но была также значительная группа девочек из семей рабочих крупного металлургического завода в окрестности. Их выбрали из лучших учеников начальных школ и дали стипендии, которые позволили им продолжить образование.
Нашу учительницу литературы звали Матрена Ивановна. Она была невысокой и, пожалуй, полной. В день, когда я увидела ее в первый раз, на ней была блузка, слишком большая для нее, и толстая шерстяная серая юбка. У нее было круглое лицо, волосы собраны сзади в тяжелый низкий узел. Она была очень молода, но было в ней что-то уютное, материнское и располагающее. Я сразу же привязалась к ней.
Я всегда любила писать. Искренне выражая свои мысли, я старательно следила, чтобы в моих сочинениях все было взаимосвязано. До сих пор я думала, что нужно постараться угадать, каким предпочитает видеть сочинение учитель, и это позволит получить хорошую оценку. Матрена Ивановна предостерегала нас: никогда не следует писать в таком духе, но, напротив, надо быть осторожным, чтобы не впадать в просторечный стиль, не имитировать, никогда не «кокетничать словесно» с воображаемыми читателями. Она говорила: «Ваше сочинение будет ценным, только если оно действительно выражает ваше мнение, нужно представить его как можно более четко. Именно ясность языка я оцениваю в ваших сочинениях, привычка достоверно выражать свои мысли позволит вам в дальнейшем раскрыть свою индивидуальность».
Дома мне внушали, что я должна думать и чувствовать в соответствии с идеальным образом благоразумной девушки из хорошей семьи. Не будучи на высоте этого образа, я испытывала неясное чувство вины, от которого избавилась благодаря Матрене Ивановне.
Уменьшительная форма имени Матрена – Матрешка или Матреша. Так называют тряпичных кукол, одетых в крестьянскую одежду. Между собой мы так и называли Матрену Ивановну: Матреша. Это прозвище очень хорошо подходило ее внешности, но мы не вкладывали в него ни капли насмешки, потому что все ученики любили ее.
В общем, мои оценки были не очень хорошими. Когда какая-нибудь мысль овладевала мною, я не могла выкинуть ее из головы, и преподаватели быстро замечали мою рассеянность. Например, однажды зимой ночью шел снег, и, поскольку ветра не было, снег оставался на ветвях легкими, но толстыми слоями. Солнце заставляло искриться эту сверкающую белизну на деревьях во дворе, и я не могла оторвать глаз от окна. Учитель попросил меня повторить то, что он сказал, и я не имела об этом ни малейшего представления. Он рассердился и поставил мне ноль.
И дома, и в классе мы с Алисой были неразлучны. Меня уже не считали «маленькой» вместе с Наташей, и мои отношения с ней улучшились. Теперь я была ученицей средней школы, а она – все еще маленькой девочкой, моей младшей сестрой.
Мариуполь был очень приятным городом. Заводы и шахты были довольно далеко. Вокруг города расстилалась степь, где пышные дачные сады формировали зеленые островки. В городе большинство домов были низкими, улицы чистыми и просторными. Среди его жителей многие семьи были в прошлом выходцами из Греции. В сущности, это был южный городок. Темп жизни был медленнее, чем в Петрограде, люди меньше спешили, чувствовали себя спокойнее и беспечнее.
В конце учебного года Алиса доверительно сообщила мне, что попросит разрешения у своих родителей, чтобы ей не возвращаться к нам. Она не чувствовала себя хорошо в нашей семье. «Мы с тобой живем здесь как постояльцы. Нашего присутствия даже не замечают. Я чувствую себя лишней». Я этого не замечала, но, очевидно, по сравнению с жизнью в ее семье, где она была в центре внимания, жизнь у нас показалась ей тусклой. Она предпочитала жить на пансионе в Саратовском институте или брать уроки у учителя на дому, в Красном Куте.
Наступило лето. Тетя Женя приехала за Алисой и вместе с ней снова отправилась в путь. Алиса уехала, я почувствовала себя дома одинокой. Одинокой, но богатой временем, которое можно посвятить чтению. В то самое лето я прочла русских классиков и открыла для себя Чехова. Я любила Чехова больше, чем всех других писателей, я с восторгом читала и перечитывала его рассказы, составляющие самую замечательную часть его произведений. «Любила», возможно, слово недостаточно сильное, чтобы выразить мою очарованность творчеством Чехова. Его талант полностью покорил меня. Инстинктивно, не очень хорошо зная его, я восхищалась состраданием Чехова к человеческой душе с ее величием и ее слабостями, его нежной симпатией ко всему слабому, уязвимому и безоружному перед жизнью.
Один из его рассказов захватил меня. Вечер Страстной пятницы, холодно, опускается ночь. Молодой студент возвращается с охоты и останавливается погреться у костра, разожженного в поле. Возле огня он беседует с двумя крестьянками, рассказывает о событиях, произошедших в Страстную пятницу во дворе первосвященника, когда предали Иисуса. Затем студент продолжает свой путь домой. Автор описывает пейзаж ранней весны, оттепель, чувства, охватывающие студента на обратной дороге.
Нет никакого действия, никакой интриги, но Чехов вложил в четыре страницы этого рассказа всю красоту и всю внутреннюю правду, и я поняла, что значит истинный литературный гений.
Много позже я узнала, что Чехов сам предпочитал этот короткий рассказ «Студент» всем другим своим произведениям.
[6] 6 Митрофан Петрович Богаевский в 1917 году был одним из семи представителей донского казачества в Учредительном собрании. Большевики расстреляли его в апреле 1918 года.