– Анюта, моя дорогая Анюта, оставь картошку, я почищу ее за тебя с Анной, пойди отдохни немножко.
– Это неважно, ничего, барышня, с картошкой или без картошки, они убили его, моего Леву.
Ее лицо было опухшим и влажным, время от времени она вытирала его фартуком, но ее сильные крестьянские руки, не дрогнув, продолжали свою работу. Это была моя первая встреча с настоящей бедой.
Позже жандармы принесли Анюте обручальное кольцо мужа, цепочку с маленьким серебряным крестиком, кошелек с несколькими монетами и пачку писем, написанных моей рукой, в которой я узнала письмо, написанное на Рождество, и увидела слова «счастливы, как раньше».
На сороковой день после смерти мужа Анюта, как принято, заказала панихиду за упокой души слуги Божьего Льва. Вероятно, по аналогии с Христом, который вознесся на небо на сороковой день после смерти, традиция полагает, что души умерших в течение сорока дней остаются на земле, вблизи тех, кого они любили, прежде чем вернуться в небеса.
Так как у Анюты не было близких родственников в Мариуполе, в церкви присутствовали только домочадцы и я. Церковь была холодной и темной. Маленькие масляные лампадки мерцали перед иконами и отбрасывали золотистые отблески на иконостас. Вышел диакон с кадилом, старый священник дрожащим голосом произнес красивые и берущие за душу слова православного богослужения. Все вместе мы пели: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего» и «Вечная память». Анюта пела с нами, иногда голос ее прерывался. Стоя на коленях, она совершала широкие крестные знамения, кланяясь так, что касалась лбом пола.
Когда мы вышли из церкви, крупными хлопьями падал снег.
Жена кучера крепко прижала к себе Гришку и укрыла его своей шалью. Мы с Анной взяли Анюту под руки.
На юге России есть обычай: приглашать поесть «кутью» (вареные зерна пшеницы с изюмом и медом) всех, кто был в церкви на похоронах. По этому поводу Анюта устроила в кухне большую уборку. Недавно вымытый пол сверкал чистотой, стол был покрыт вышитой скатертью. Анюта была без фартука, в черном платье с брошью из оникса. Гришка в своем новом костюме был сама опрятность.
Анюта обошла гостей с блюдом, склоняясь перед каждым и говоря: «Будьте любезны…» Было видно, что она стремилась сделать все как нужно и принять нас благопристойно, согласно обычаю. Не время было плакать, надо было оказать честь гостям.
Мы разговаривали вполголоса, и, как полагалось, каждый говорил о погибшем. Анна сказала: «Он умер почетной смертью, твой Левушка, сражаясь за Веру и Отечество, как герой; несомненно, Христос встречает его сейчас с распростертыми объятиями. Это смерть, достойная уважения. Мы просим в литургии христианской кончины жизни нашей – безболезненной, непостыдной, мирной – и доброго ответа пред Христом на Страшном Суде. Так он и умер, твой Левушка, достойно».
Душевная теплота простых людей, их сдержанное сострадание. Я гордилась доверием, которое они оказали мне, приняв в свой круг.
Часть 2
Буря
Помолвка Ксении
Это было в 1917 году. В Мариуполе, вдали от фронта и от столицы, в эту третью зиму войны жизнь шла нормально, но письма тети Лили приносили нам тревожные новости. Время от времени мы принимали у себя инженеров из Петрограда, приезжавших к папе по рабочим вопросам. Через них мы делались причастными к серьезным проблемам данного момента, и перед нами вырисовывалась очень мрачная картина. Влияние Распутина на императрицу вызвало растущий гнев во всех слоях общества. Так что без удивления и с облегчением в январе 1917 года мы узнали о его убийстве; мы надеялись, что отныне все станет лучше, однако новости, которые мы получали, продолжали оставаться угрожающими.
Новости о важных событиях, которые происходили в конце февраля в Петрограде, более чем за 2000 километров, приходили в Мариуполь с запозданием и поражали как гром среди ясного неба: император отрекся от престола, Временное правительство занималось подготовкой закона о прямых выборах для того, чтобы народ изъявил свою волю о форме правления в стране.
Были люди, которые светились от радости, другие ходили мрачнее тучи. Папа беспокоился. Мама говорила ему: «Воистину я не понимаю тебя. Ты, который ненавидел злоупотребление властью и страдал, видя социальную несправедливость, теперь, когда появилась возможность установить демократию, ты недоволен». «Это происходит в неподходящий момент, – отвечал папа. – Страна изнурена войной, в Петрограде нет реалистичных и пользующихся всеобщим доверием политиков, которые могли бы взять ситуацию в свои руки». Он говорил также, что Керенский, председатель Временного правительства, не обладает силой, необходимой для управления страной до победного окончания войны или по крайней мере до момента формирования Учредительным собранием законного правительства. И ни одна страна в мире не может позволить себе такую радикальную смену правительства, особенно во время войны, чтобы это не привело к катастрофе.
1 мая 1917-го в Мариуполе, как почти во всех городах России, первый раз праздновали День труда. Анна взялась за шитье одного из транспарантов для демонстрации, широкой полосы белой хлопчатобумажной ткани, на которой карандашом было написано: «Первое мая – Международный день трудящихся». Она нашивала тонкую красную ленту по очертанию букв. Анна запоздала с этой работой и признавалась, что ей придется шить всю ночь, чтобы закончить. Я ждала, когда уйдут родители и заснет Наташа, чтобы снова вернуться в кухню.
Сидя на полу на расстеленном полотнище ткани, я помогала Анне и Анюте пришивать ленту и рассуждала о том, что над нашей родиной поднимается новый рассвет, который принесет свободу, достоинство, образование и счастье для всех. Старая прачка сидела за кухонным столом, пила чай, грустно покачивая головой: «Нет, все это очень хорошо и красиво говорится, но вот в жизни не так, всегда будут бедные люди с одной стороны и хитрые хапуги с другой». Я посмотрела на сеточку мелких морщин вокруг ее рта, на искривленные пальцы ее рук и вдруг почувствовала, что мои слова звучали фальшиво, что они были догматическими и менторскими и энтузиазм их был наигранным.
На следующий день по главным улицам города шли колонны с транспарантами: «Третий Интернационал», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». То здесь, то там пели «Интернационал», несколько камней полетели в витрины магазинов. Папа сказал тогда: «Это начинается», и в самом деле «это» начиналось, но никто в Мариуполе не понимал серьезности ситуации.
Россия стояла на перекрестке дорог, ее будущее было неясно, нестабильно и угрожающе. Все в Мариуполе волновались, но отсутствие информации, с одной стороны, и закоренелое и упорное убеждение, что Россия всегда сможет преодолеть опасности и всегда выйдет победительницей из всех несчастий, с другой стороны, поддерживало надежду, что, может быть, в конце концов все образуется.
Ксения приближалась к своему семнадцатилетию. В то время она была очень красива; ее свежий цвет лица, легкие белокурые волосы, большие глаза, мечтательные и нежные, повсюду привлекали к ней внимание. В городе ее называли «очаровательным созданием», она действительно походила на существо из сновидения.
Почти каждый вечер наш дом был полон молодых людей, из своей комнаты я слышала игру на фортепиано, гитаре и мандолине. У Ксении был красивый голос, и она обворожительно пела цыганские романсы и русские народные песни.
Одним из самых усердных завсегдатаев нашего дома был очень высокий и худощавый человек, немного сутулый. Ему было тридцать пять лет, он был сыном богатого судовладельца, чьи суда обеспечивали перевозку грузов между Мариуполем и Марселем. Его имя – Александр Хараджаев, но знакомые называли его уменьшительно: Аля.
Когда Аля приходил к нам, он приводил с собой одного из своих дядей, Ивана Ивановича. Ивану Ивановичу было, вероятно, от сорока пяти до пятидесяти лет, невозможно было точно определить его возраст. Он учился на инженера в Харькове. Ему нравилась студенческая жизнь, и, поскольку у него был некоторый доход, он мог позволить себе не искать работу немедленно. Он провел еще несколько лет в Харькове, занимаясь на различных факультетах, и это, вероятно, сделало бы его тем, кого в России называют «вечным студентом», если бы ему не пришлось взяться за строительство дома в Мариуполе для себя и двух своих сестер на земле, которой они владели все вместе, возле Хараджаевых.
Сестры сказали ему, что надо воспользоваться присутствием в семье инженера, чтобы избежать расходов на архитектора, и Иван Иванович остался строить дом в Мариуполе.
Из-за нерешительности его сестер и их противоречивых порой указаний проектирование потребовало много времени. То же самое было со строительством, с его изменениями и последовательными улучшениями.
Тем временем муниципалитет настойчиво просил его о консультациях по некоторым техническим проблемам градостроительства, и таким образом он постепенно стал добровольным сотрудником, всегда доступным мэру, который был его двоюродным братом, и всем его многочисленным родственникам.
Когда дом был наконец построен, он поселился там с двумя сестрами и – поскольку одна из них была уже замужем – со своим зятем и больше не собирался менять своих привычек.
Шли годы. Его устраивала тихая и безмятежная жизнь в неторопливом и размеренном ритме. Сестры заботились о нем, и он оставил мысли о карьере.