Ольга, по заверениям Алисы, считала себя молодой и неотразимой, она думала, что молодые люди интересовались ею. Я заметила, что действительно, собираясь в кино, она одевалась, как будто шла в город, надевала туфли на высоких каблуках и шла, нарочито покачивая юбкой. Молодые люди из поселка, должно быть, насмехались над ней, видя, как она проходит мимо.
Раз в месяц я помогала тете Жене и Алисе вытирать пыль и поливать комнатные цветы, расположенные полукругом между канапе и окнами. Там были высокие папоротники и пальмы. Однажды, когда мы занимались этой работой, я увидела тетю Ольгу в галерее: она стояла за дверью в гостиную и тихо смеялась, слушая наш разговор, но не решалась войти. Позже для меня стало очевидным, что не из-за тети Жени, а из-за Алисы, которую она побаивалась, Ольга вела себя так холодно и отчужденно.
Один раз я увидела Ольгу через приоткрытую дверь ее комнаты, облокотившуюся на подоконник: она выглянула наружу. Однако в этой части сада она могла видеть только лужайку, несколько деревьев и, дальше, ограду сада. О чем же могла думать Ольга, глядя туда, где ничего не было видно? Нужно ли было ей всю жизнь быть обузой для тети Жени? Была ли у нее когда-нибудь возможность выйти из своего одиночества? Меня пугала перспектива стать такой, как тетя Ольга, если никто не захочет на мне жениться.
В зависимости судьбы девушки от того, какое впечатление она производит на юношей, было что-то чрезвычайно неприятное. Неужели только такая альтернатива: выйти замуж или стать несносной «старой девой»? Мы с Алисой обсуждали этот вопрос. Мы сравнивали свои лица в зеркале: были ли мы красивыми? Алиса находила себя симпатичной, но ее ресницы и брови казались ей слишком светлыми. «Я хотела бы, – говорила она, – иметь глаза такого же цвета, как у тебя, и твои черные ресницы. У тебя, за твоими очками, их даже не разглядеть». Что касается меня, кончик моего носа казался мне слишком округлым, а лоб слишком высоким. Тем не менее я находила себя очень симпатичной. Я улыбнулась своему отражению в зеркале и подумала, что, если бы у меня была подруга с таким лицом, наверняка бы она мне очень нравилась.
Школа в степи
В десяти километрах от Красного Кута находилось слесарное ремесленное профессиональное училище, созданное в рамках новых социальных реформ.
Его директором был друг семьи тети Жени, его называли уменьшительным производным от имени Константин: Костя. Говорили, что Костя был идеалистом. Это слово тогда в России применялось к человеку, полному энтузиазма, посвящающему себя высоким идеалам, а не так, как на Западе, где оно было синонимом нереалистичного, утопического.
Косте было тридцать лет, он был страстно привязан к школе, которой руководил, ко всей сельской молодежи.
О своих учениках он мог разговаривать бесконечно. Он говорил нам, что у них сильное стремление учиться и некоторые наделены истинным талантом к рисованию и художественному творчеству. Мы расспрашивали его об училище, и он пригласил нас туда на праздник в честь святого Иоанна Крестителя.
Во времена, когда Россия была еще языческой и ее жители поклонялись силам природы, грому, ветру, солнцу, было два праздника в честь солнца: зимнее солнцестояние и летнее солнцестояние. Христианская Россия на время зимнего солнцестояния перенесла празднование Рождества Иисуса Христа, Света мира. Что касается летнего солнцестояния, после которого дни будут становиться короче, была традиция устраивать празднование ночью, с кострами на открытом воздухе; вокруг них плясали, прыгали через огонь, плели венки из цветов и пускали их по воде… Этот праздник слился с праздником Рождества Иоанна Крестителя. Свет, который убывает, перекликается со словами Предтечи: «Ему должно расти, а мне умаляться». И языческое празднование обогатилось христианскими элементами, перешедшими в русский фольклор.
24 июня 1915 года после полудня экипаж тети Жени с упряжкой из двух сильных лошадей вез нас по дороге через степь к ремесленному училищу. Мы издали увидели школьные строения, группы деревьев, белую ограду.
В школе учились мальчики от двенадцати до семнадцати лет. Они носили русские рубашки с застежкой сбоку и серые полотняные брюки. Костя показал нам мастерские, кузницу, класс для рисования. Под конец, с гордостью и счастливой улыбкой, он привел нас в комнату, которую назвал своим «музеем», где было представлено множество работ его учеников. Мы увидели там ключи с кольцами искусной чеканки, дубовые сундуки с тонко выполненными металлическими коваными деталями. Преобладал русский стиль: короткие завитки, стилизованные петухи и олени, резьба в форме сердца или листка клевера, круглые цветочки с четырьмя или пятью лепестками…
Солнце стояло низко над горизонтом, когда мы покинули школу, чтобы присоединиться к ученикам в степи. Они уже начали складывать охапки сухой травы, хворост и ветви, чтобы разжечь огонь. Пламя поднималось прямо и ясно в неподвижном воздухе.
Затем пекли на углях молодые початки кукурузы. Надо было сбить язычки пламени палкой, чтобы остались пышущие жаром угли, на которые клали початки. Когда они были готовы, их брали клещами и окунали в ведро с холодной соленой водой, чтобы они немного остыли и просолились. Раздавали их завернутыми в листья клена. Было очень вкусно.
Опустилась совершенно непроглядная ночь. Мы сидели в траве вокруг костра. Фантастические и подвижные блики света озаряли наши лица и придавали им непривычное выражение. За пределами освещенного круга мы чувствовали незримое присутствие степи.
«У нас с вами есть соловей, – сказал Костя, положив руку на плечо мальчика и слегка подталкивая его вперед, – Степа, мальчик мой, покажи нам, как могут петь слесари, постарайся в честь наших гостей». Степа был невысоким хрупким белокурым мальчиком, он улыбнулся смущенно, скривив рот на сторону. Он сделал шаг вперед, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Все замолчали. И тогда в тишине ночи зазвучал кристально чистый голос. Вначале тихий, он мало-помалу обретал уверенность. Степа пел песню «На Волге». В этой песне, как и во многих русских мелодиях, есть несколько изменений тона, от мажорного к минорному и обратно, что придает ей совершенно особое ностальгическое очарование. Хор негромко сопровождал его пение, чтобы не заглушать голос Степы и позволить ему во всей полноте и широте подняться к концу песни.
Затем они пели на два голоса старинную русскую легенду, потом бравурный мотив, в котором солист запевает первую строку куплета, затем подхватывает хор. Варьируя, молодые голоса, сильные и свободные, поднимались в тишине ночи вокруг затухающего огня.
«Вот талант русского народа, – сказал Костя, – они никогда не изучали сольфеджио, не знают нот, но глубоко чувствуют мелодию и ритм. Когда они поют на два голоса, они не знают, что второй голос должен быть сдвинут на терцию, они слышали это и делают инстинктивно. Вы заметили, что в последней песне хор никогда не повторялся? Это импровизация, они любят импровизировать в пении».
Спасибо, тетя Женя, без тебя я никогда бы не узнала, что есть так много красоты в мире; я слушала бы музыку только в официальных рамках концертов и опер или в уютной атмосфере салонов.
Я никогда не вкусила бы радости сидеть на земле возле костра, разведенного в степи, и с наслаждением есть сочную кукурузу с легким привкусом дыма. Я не знала бы, как поют, когда просто счастливы петь, не услышала бы Костю, с заразительным энтузиазмом рассказывающего о русских крестьянах.
Когда я снова увидела Костю, то спросила его, много ли было профессиональных школ такого рода. Он сказал, что возможность их создания появилась недавно, в рамках осуществления реформ, но число их стремительно растет.
Костя также сказал, что ускоренными темпами открываются начальные школы и вскоре все новое поколение крестьян будет уметь читать и писать. Но не хватает хороших учителей, способных поднять интеллектуальный уровень детей и сориентировать самых одаренных на дальнейшее обучение, доступное для детей из бедных семей благодаря предоставлению стипендий и других льгот, которые им давали.
Я спросила Костю: «Могу ли я стать сельской учительницей?» «Конечно, – ответил он, – но это суровая и тяжелая жизнь. Придется справляться с дискомфортом, одиночеством, изоляцией. Нужно быть сильной, иметь хорошее здоровье и крепкие нервы, чтобы противостоять этой жизни».
Жизнь в Красном Куте
Вечером, раздеваясь, я с грустью посмотрела на свои тонкие руки и решила, что если я хочу стать учительницей, то первое, что нужно сделать, это потолстеть. У меня никогда не было хорошего аппетита, но теперь я стала обжорой. Тетя Женя объясняла это хорошим влиянием деревенского воздуха и специально для меня делала самые питательные блюда. Не зная меры, я переела пирожков и в результате кишечного воспаления две недели провела в постели.
Ослабленная строгой диетой, я зачастую дремала в светлой комнате с окном, выходившим в сад. Остальное время проводила за чтением.
Мое первое знакомство с русской литературой состоялось через произведения писателей, принадлежащих к движению XIX века, которое называлось «народничество». Эти писатели изображали традиционную русскую жизнь с ее фольклором и этикой. В их произведениях повсюду присутствовала природа: спокойные и широкие реки России и Сибири, высокие горы, непроходимые леса и бескрайние степи до самого горизонта. Они любили описывать тяжелую жизнь и мужество старообрядцев, преследуемых, но непоколебимых в своей вере, постоянство их обычаев, строгость их семейного уклада. В этой среде лучше всего сохранились подлинные традиции русской провинции, что объясняет пристрастие писателей-народников к этой теме.
В доме была библиотека с произведениями почти всех известных русских писателей. Тетя Женя восхищалась культурным сообществом столицы, но в действительности, если говорить о людях, которых я знала в Петрограде, она читала намного больше, чем они. Из литературных журналов, которые получала, она была в курсе всех новинок. Она говорила, что зимой чтение было ее главным развлечением, и рассказывала нам о радости, которую испытываешь, открывая посылку с книгами, пришедшими по почте. Друзья обменивались между собой книгами. Направляясь к друзьям, она брала сумку с книгами и пару легкой обуви, чтобы переобуться, придя в дом.
Один раз в месяц на главной площади устраивали большой базар. В тот день было очень шумно, к площади стекались толпы людей, улицы Красного Кута оживали.
В больших телегах с сильными лошадьми из окрестных мест приезжали немецкие поселенцы. Приняв важный вид, они держались очень серьезно. Их женщины стояли с прямой спиной и не улыбались. На голове они носили черные соломенные шляпы, а не платки, как наши крестьянки. Девушки заплетали волосы короной. Рядом с немецкими поселенцами русские крестьяне казались спокойными и добродушными.