Осенью 1914 года я пошла в 6-й класс. Плохо подготовленная, как уже говорила выше, я испытывала глубокое чувство неполноценности перед своими товарищами. У меня не было друзей, и, считая себя неспособной и глупой, я думала, что это была моя вина, поэтому молчала и краснела от смущения, когда учителя спрашивали меня.
Однажды, на уроке русского языка, мы должны были проанализировать слова стихотворения и назвать другие значения, которые они могут иметь в ином контексте. Неожиданно для всех, и прежде всего для себя, я ответила лучше всех. С этого момента наша учительница часто просила меня дать объяснение текста. Мало-помалу я обнаруживала, что мое отставание в учебе происходит потому, что мысли мои часто рассеиваются и витают далеко от того, что изучают в классе, а вместе с тем я не глупее моих одноклассников и некоторые вещи понимаю даже быстрее их.
Во втором триместре нас начали учить анализировать тему прежде, чем писать сочинение, и составлять план: введение, раскрытие отдельных частей, заключение. Это мне очень нравилось. Композиция делала произведение стройным; определенное с самого начала, оно развивалось как мелодия, которая развертывалась и прояснялась в конце. У меня были очень хорошие оценки за сочинения, и это немного компенсировало мою неуспеваемость по другим предметам. Я всегда любила читать и теперь с удовольствием погрузилась в чтение поэзии. Русский язык очень гибкий и особенно хорошо подходит для поэтического выражения, и я часто с восторгом повторяла одну за другой строфы любимых стихотворений.
В нашем классе была девочка по имени Лиза. У нее было несколько плоское, с высокими скулами лицо. Движения ее были замедленными. Она немного прихрамывала, что делало ее походку похожей на утиную. Довольно невысокая, она была сильной и энергичной. Однажды в классе заклинило окно, и учительница не могла его открыть. Лиза встала, ничего не говоря, своей тяжелой походкой приблизилась к окну и открыла его одним движением своих сильных рук.
Лиза была младшей в большой семье. Самые старшие из ее сестер были уже студентками университета и очень рано познакомили ее с проблемами, которые волновали и увлекали молодежь того времени. От нее я узнала смысл слов: «человеческое достоинство, свобода слова, социальная справедливость». Эти слова поразили меня в самое сердце, потому что инстинктивно я всегда вставала на сторону бедных, простых, непонятых и униженных. Она познакомила меня со стихами и песнями, которые прославляют терпение и природную доброту русских крестьян и описывают ужасающие условия, в которых они жили:
Мне вспоминается также стихотворение, которое описывало нищету русской деревни и заканчивалось такими словами:
У Лизы была тетрадка, куда она записывала такие стихи. Некоторые из них были взяты из книг, по которым мы учились в классе, так как цензура позволяла тогда печатать стихи, отражающие отдельные передовые идеи. Другие стихи распространялись только в рукописной форме, например, такие, которые были написаны революционерами в тюрьме или в ссылках. Они были обращены к молодежи нашей страны, призывали ее продолжать борьбу за свободу, и мы чувствовали свою глубокую причастность к упованиям, которые они возлагали на наше поколение.
Поскольку Лиза слегка хромала, она предпочитала не ходить и не бегать на переменах, и я садилась с ней на подоконник больших окон галереи, из которой был вход в классы. Мы часто читали стихи или вместе заучивали их наизусть.
Однажды Лиза спросила меня, были ли мои родители богаты. Я ответила, что ничего не знаю об этом, но, в любом случае, они притворялись, что были. Она также задавала мне другие вопросы: «Что ты делаешь дома? Есть ли у тебя друзья?» Лизе можно было обо всем рассказать, она все понимала, и, что было замечательно, я чувствовала, что она спрашивает не из любопытства, а потому, что действительно интересуется мною и принимает близко к сердцу мои трудности. Я сама поймала себя на желании говорить ей вещи, которые никогда не возникли бы в моем сознании, если бы она не была готова их слушать. Дома их сочли бы надуманными, преувеличенными, экзальтированными.
Ученица, которая сидела с Лизой за одной партой, перестала приходить на занятия, и я попросила разрешения пересесть к Лизе. Мы стали неразлучны.
С первых месяцев войны стало очевидно, что огромный расход боеприпасов уже исчерпал резервы, созданные в мирное время. Нужно было срочно восполнить их, но заводов для этого не хватало. Создавались новые заводы для производства оружия, боеприпасов, средств связи. Папа был приглашен для строительства завода электрических кабелей в порту на юге России.
Все произошло очень быстро, в течение нескольких дней контракт был подписан. Папа поехал осматривать порты Азовского и Черного морей, чтобы выбрать местоположение нового завода. Он написал нам, что остановил свой выбор на Мариуполе, портовом городе на Азовском море.
Было решено, что мы с Наташей проведем лето у тети Жени. Послали телеграмму, чтобы она приехала за нами. Она приехала через несколько дней, и мы отправились вместе с ней в ее усадьбу Красный Кут в Самарской области. Мама и Ксения должны были на следующей неделе поехать к папе в Мариуполь.
Я была немного нездорова и не ходила в школу, когда решили ехать в Красный Кут, поэтому я не могла даже ни проститься с классом, ни предупредить Лизу о моем отъезде, так как не знала ее адреса.
За день до нашего отъезда она сама пришла меня навестить. Ничуть не смущаясь, она вошла в дом, энергично пожала мамину руку и объяснила, что, не видя меня в классе, пришла, чтобы принести мне домашнее задание. Я увела ее в свою комнату и сказала ей: «Лиза, мы уезжаем, мы покидаем Петроград. Может быть, навсегда». Говоря это, я поняла то, что суета перед поездкой не позволяла мне осознать в полной мере: я теряла своего лучшего друга.
Лиза не могла долго оставаться, потому что ее ждали дома. Она не любила нежностей. Прощаясь, она похлопала меня по плечу. Выйдя за дверь, она обернулась ко мне в последний раз, и я поняла, почему ее лицо всегда казалось мне знакомым: она была немного похожа на великую княжну Татьяну.
Лиза произвела у нас дома плохое впечатление. Мама сказала мне: «Разве во всем классе ты не могла найти подругу получше? Она из народа. Ее даже не научили, как делать реверанс, она первая протягивает руку и ходит как солдат. Ксения приводит домой друзей из нашего круга. Как получилось, что ты не можешь отличить хорошо воспитанных девочек от тех, которые из простой среды?»
Да, это, несомненно, так, мама совершенно права, Лиза из простой среды. Но вот только она лучше всех девочек, которых я знала до нее. У нее есть свое собственное мнение, она умеет слушать, сочувствовать и утешать, и я хотела бы походить на нее.
Путешествие в Красный Кут
Никогда прежде я не ездила далеко и не видела, как устроены русские поезда дальнего следования. Купе предназначались для четырех человек. Они были достаточно просторными, чтобы каждому там было удобно, несмотря на закрепленные верхние места.
В каждом вагоне был свой проводник. Наш был круглолицый, он радостно улыбнулся нам, как бы приглашая нас в свидетели, что для него большое удовольствие обслуживать путешественников. С отеческой заботливостью он помог нам разместиться. «Рад служить», – ответил он на наши благодарности, по-военному беря под козырек.
Наш поезд отправлялся рано. Я озябла от утренней прохлады. Тетя Женя велела мне лечь на одну из верхних полок и накрыла меня пальто. Через окно я видела серые здания, склады, затем маленькие отдельные домики среди огородов и молодых березовых перелесков. Петроград был уже далеко позади.
В те времена поезда в России ходили не особенно быстро. Они словно убаюкивали неторопливым перестуком колес.
Чуть позже проводник пришел установить планшет, который должен был служить нам столом; он наполнил наш чайник кипятком для чая, и мы открыли свои корзинки с едой: завернутые в салфетки, там были восхитительные пирожки, мясные котлеты, баранки, крендели и печенье разных видов. Все это казалось вкуснее, чем дома, в обычной обстановке. Русские всегда берут с собой в дорогу много еды; говорят, что эта древняя привычка возникла во времена, когда путешествия были долгими и непредсказуемыми и необходимо было на всякий случай запастись провизией.
В тот же вечер мы были в Москве. Наш вагон должны были перевести на другой путь. Поев борща в буфете на вокзале, мы погуляли вдоль поезда, к которому прицепили наш вагон. Люди в немного наигранном оживлении суетились перед отъездом, железнодорожный рабочий постукивал маленьким молоточком по каждому колесу вагона. Паровоз с шипением выбрасывал огромные струи пара, скрывавшие от нас голову поезда.
Сигнал к отправлению давал колокольчик, подвешенный в середине перрона. При первом сигнале колокола люди начинали торопиться, при втором – обниматься, давать последние наставления: «Пишите, не забывайте нас, храни вас Бог». Провожающие отходили от поезда, несколько опоздавших пробегали туда или обратно. При третьем сигнале колокола путешественники делали крестные знамения: «Слава Богу». Взревел отрывистый гудок паровоза, мы ощутили толчок, и вокзальные строения начали медленно отплывать назад. Поехали.
Было уже поздно, и мы легли спать. Пока горел свет, я могла видеть только свое отражение в оконном стекле. Но когда выключили все, кроме маленького ночника, я отодвинула занавески: в лунном свете я различала деревья и поляны, затем поля и холмы, затем снова деревья. Я бодрствовала в одиночестве, лицом к лицу с этой страной, которая раскрывала передо мной сокровенную тайну своей ночной жизни, одновременно грустную и восхитительную. Первые строки нового стихотворения тихо поднимались из глубины сознания. Они запинались, меняли ритм и форму и не определившимися еще словами легко разговаривали с ветром, который уносил меня вдаль, как осенний листок, оторванный от родного дерева.
Поезд мчался без остановок на маленьких станциях, слабо освещенных несколькими фонарями, слышался короткий гудок паровоза, вагоны подрагивали на стрелках, затем продолжали свой путь в том же монотонном ритме.
Я не хотела засыпать, чтобы ничего не упустить из этих удивительных моментов, мне было так хорошо, пейзажи за окном были настолько сказочными, настолько полными неведомого значения. Но мне слишком хотелось спать…
Когда я проснулась, солнце стояло уже высоко. Тетя Женя, как всегда, была бодрой и безупречной в своем платье из белого батиста в тонкую серую полоску. Она хлопотала над корзинкой с продуктами, не догадываясь, что я ее вижу. Мне было очень приятно смотреть на нее, и я думала, что, если сказать ей: «Тетя Женя, я так люблю тебя, я счастлива, что еду с тобой, в твой дом, где все должно быть таким же свежим и опрятным, как ты», но я была слишком нерешительной. И потом, разве это не смешно и неуместно, говорить о своих чувствах? Так этого и не случилось.