Великий Гэтсби. Главные романы эпохи джаза: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Сам давно пытаюсь понять.

– Но зачем было так со мной поступать?

– Похоже, я обратился в Черную Смерть, – неторопливо сообщил он. – И разучился приносить людям счастье.

XXII

В этот вечерний час людей в баре «Квиринала» было всего лишь пятеро – первоклассная итальянская девица, сидевшая на табурете у стойки, настырно втолковывая что-то скучающему бармену, который отвечал ей только: «Si… Si… Si»[120], светлокожий, высокомерного вида египтянин, одинокий, но в сторону итальянки старавшийся не смотреть, и двое американцев.

Дик всегда живо осознавал все, что его окружало, – в отличие от Коллиса Клэя, жившего в некоторой мгле, ибо самые резкие впечатления словно истаивали в его слишком рано омертвевшей воспринимающей аппаратуре, – и потому первый из них говорил, а второй слушал с видом человека, обдуваемого легким ветерком.

События второй половины этого дня вымотали Дика, а вину за них он почему-то валил на жителей Италии. Время от времени он обводил бар взглядом, словно надеясь, что итальянцы услышат его и вознегодуют.

– После полудня я пил с моей свояченицей чай в «Эксцельсиоре». Мы заняли последний свободный столик, и вот входят двое мужчин, оглядываются – все занято. Потом один из них подходит к нам и говорит: «Разве этот столик не зарезервирован для княжны Орсини?»; я отвечаю: «Таблички на нем не было», а он: «Я все же думаю, что он заказан княжной Орсини», – и тут уж я не нашелся с ответом.

– Как же он поступил?

– Ретировался, – Дик крутнулся вместе с креслом. – Не нравится мне эта публика. Позавчера на пару минут оставил Розмари у входа в магазин, и тут же какой-то офицерик принялся гоголем расхаживать перед ней взад-вперед, то и дело прикасаясь к фуражке.

– Не знаю, – помолчав немного, сказал Коллис. – Я жил бы, скорее, уж здесь, чем в Париже, где тебе каждую минуту в карман залезть норовят.

Коллису было здесь хорошо, и он гнал от себя все, что грозило испортить ему настроение.

– Не знаю, – повторил он. – Мне здесь нравится.

Дик вызвал из памяти картину, несколько дней назад запечатлевшуюся в его мозгу, и принялся разглядывать ее. Он шел к отделению «Американского экспресса» мимо благоухающих кондитерских виа Национале, миновал грязный туннель, поднялся по Испанской лестнице, и душа его воспарила при виде цветочных лотков и дома, в котором умер Китс. Его занимали только люди, города он осознавал едва-едва, отмечая лишь стоявшую в них погоду, – пока они не окрашивались какими-то осязаемыми событиями. Рим же покончил с его мечтами о Розмари.

Появился посыльный, вручил ему записку.

«Я не пошла на день рождения, – сообщала она. – Сижу у себя в номере. Рано утром мы уезжаем в Ливорно».

Дик вернул записку посыльному, добавив к ней чаевые.

– Скажите мисс Хойт, что не нашли меня.

И, повернувшись к Коллису, предложил перебраться в «Бонбоньери».

На прощание они мельком оглядели так и сидевшую у стойки проститутку, уделив ей минимум взыскуемого ее профессией внимания, и она ответила им живым и смелым взглядом; они прошли по пустому вестибюлю, удрученному шторами, в чьих чопорных складках сохранялась викторианская пыль; они покивали ночному портье, и тот ответил кивком, полным скорбного подобострастия, присущего всем ночным служителям. Потом они ехали в такси по безрадостным улицам, пронизывая сырую ноябрьскую ночь. Женщин на улицах не было, только стайки бледных мужчин в темных, наглухо застегнутых плащах стояли на панелях, за холодными каменными бордюрами.

– Боже ты мой! – вздохнул Дик.

– Что такое?

– Не идет у меня из головы тот малый: «Я все же думаю, что столик заказан княжной Орсини». Знаете, кто они такие, эти старинные римские семейства? Разбойники, которые после распада Рима прибрали к рукам храмы и дворцы и сели народу на шею.

– А мне Рим по душе, – стоял на своем Коллис. – Может, вам на бега заглянуть?

– Я не любитель бегов.

– Женщины там точно с цепи срываются…

– Да я просто-напросто знаю – ничто мне здесь не понравится. Я люблю Францию, где каждый мнит себя Наполеоном, – а здесь каждый мнит себя Христом.

В «Бонбоньери» они спустились в кафешантан, обшитый панелями, которые выглядели среди холодного камня безнадежно недолговечными. Апатичный оркестрик наигрывал танго, с десяток пар передвигались по просторному полу замысловатой, грациозной поступью, столь оскорбительной для американского глаза. Избыток официантов на корню пресекал любую суету и шумиху, какую способна создать даже небольшая компания энергичных людей; во всей этой сцене главенствовало, вдыхая в нее подобие жизни, ожидание конца чего-то – танца, ночи, равновесия сил, хранящих ее от распада. Попавший сюда восприимчивый человек мгновенно понимал: что бы он ни искал, здесь ему этого не найти.

Для Дика это было яснее ясного. Он огляделся – а ну как взгляд его зацепится за нечто такое, что позволит ему продержаться еще час на подъеме духа, а не на одном лишь воображении. Но ничего не увидел, и пришлось вновь ухватиться за Коллиса. Дик уже описал ему кое-какие из своих нынешних настроений и почувствовал скуку – у слушателя его и память была коротка, и реакции притуплены. А проговорив с ним еще с полчаса, ощутил не подъем духа, но упадок.

Они выпили бутылку итальянского «муссо», и Дик побледнел, стал несколько шумноват. Он подозвал к их столику дирижера, напыщенного, неприятного багамского негра, и через несколько минут разругался с ним.

[120] Да… Да… Да (ит.).