Великий Гэтсби. Главные романы эпохи джаза: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Вас не сломили и не уничтожили, – сказал он. – Вы совершенно уверены, что побывали в настоящем бою?

– Да поглядите же на меня! – гневно вскричала она.

– Вы страдали, но ведь страдали многие женщины, ошибкой принимавшие себя за мужчин, – разговор начинал обращаться в спор, и Дик решил отступить. – Как бы то ни было, не следует путать единичную неудачу с окончательным поражением.

Женщина фыркнула.

– Красивые слова, – фраза эта, пробившаяся сквозь коросту боли, вмиг поставила Дика на место.

– Мы были бы рады докопаться до истинных причин того, что привело вас сюда… – начал он, однако женщина перебила его:

– Я здесь как символ чего-то. И думала, что вы, возможно, знаете – чего.

– Вы больны, – машинально ответил Дик.

– От чего же тогда вы успели меня избавить?

– От болезни еще более сильной.

– И все?

– И все, – лгать ему было противно, однако тема разговора оказалась настолько обширной, что любые попытки сузить ее могли дать только ложь. – Остальное – лишь путаница и хаос. Я не стану читать вам нотации, мы слишком хорошо сознаем, какие телесные муки вы переносите. Но только разрешая повседневные проблемы, какими бы пустыми и скучными они ни казались, вы сможете расставить все по местам. А после этого, как знать, вдруг вам удастся вновь приступить к изучению…

Он смолк, удержавшись от неминуемого завершения этой фразы: «…границ человеческого сознания». Границы, которые должен исследовать художник, всегда оставались для нее недоступными. Она была женщиной слишком утонченной, порождением замкнутой среды – и со временем могла удовольствоваться некоторой разновидностью мирного мистицизма. А исследованием границ занимаются те, в чьих жилах еще сохранилась примесь крестьянской крови, женщины с широкими бедрами и толстыми лодыжками, способные принять кару, как хлеб-соль, каждой клеткой своей плоти, каждым изгибом души и тела.

«…Не для вас, – едва не сказал он. – Для вас это игра непосильная».

И все-таки страшное величие ее муки притягивало Дика – безоговорочно, почти сексуально. Ему хотелось обнять эту женщину, как обнимал он Николь, окружить заботой даже ее ошибки, потому что они были неотъемной ее частью. Оранжевый свет за опущенными шторами, саркофаг ее тела на койке, пятно вместо лица, голос, вникающий в пустую полость болезни и находящий там лишь отчужденные абстракции.

Когда он встал, по бинтам ее потекли, точно лава, слезы.

– Для чего-то же это нужно, – прошептала она. – Что-то должно родиться из этого.

Дик наклонился, поцеловал ее в лоб.

– Всем нам следует стремиться к доброте, – сказал он.

Покинув ее палату, он послал туда сестру. Нужно было повидать других пациентов: пятнадцатилетнюю американку, которую растили, исходя из того, что детство должно быть сплошным удовольствием, – с ней следовало поговорить еще и потому, что она недавно обкорнала маникюрными ножницами все свои волосы. Помочь ей было нечем – нервных расстройств в ее семье насчитывалось немало, а прошлое девочки не содержало ничего, на что удалось бы опереться. Отец, человек здоровый и добросовестный, старался защитить своих нервических отпрысков от жизненных невзгод и добился только того, что они не смогли развить в себе способность приспосабливаться к неизбежным сюрпризам жизни. Дик мог сказать ей лишь очень немногое: «Элен, если вам что-нибудь непонятно, обращайтесь к сестре, вы должны научиться принимать чужие советы. Пообещайте мне это».

Но много ли проку от обещаний умалишенного? Заглянул Дик и к хрупкому беженцу с Кавказа, надежно пристегнутому к подобию гамака, погруженного в теплую лекарственную ванну, и к трем дочерям португальского генерала, почти неприметно подвигавшимся в сторону частичного паралича. Зашел в соседнюю с ними палату и заверил пережившего нервный срыв психиатра, что тот выздоравливает, медленно, но выздоравливает, и психиатр попытался прочесть в лице Дика признаки веры в эти слова, потому что не выпасть из реальности ему удавалось, только цепляясь за уверенность – или отсутствие ее, – звучавшую в голосе доктора Дайвера. И после того, как Дик изгнал из клиники бездельника-санитара, настало время ленча.

XV

Трапезы с пациентами были частью его повседневной работы, но частью, нисколько Дику не нравившейся. Естественно, среди тех, кто усаживался за общий стол, обитатели «Шиповника» и «Буков» отсутствовали, – здесь появлялись обычные, на первый взгляд, люди, но почему-то всегда погруженные в тяжкую меланхолию. Присутствовавшие на ленче доктора старались поддерживать разговор, однако больные в большинстве своем казались истомленными утренними трудами, а может быть, их угнетала общая обстановка, – так или иначе, ели они молча, не отрывая глаз от тарелок.

По окончании ленча Дик вернулся к себе на виллу. У сидевшей в гостиной Николь лицо было странное.

– Прочти-ка, – сказала она.

Дик развернул письмо. Прислала его женщина, которую недавно выписали из клиники, хоть состояние ее и внушало докторам сомнения. Письмо без околичностей обвиняло Дика в том, что он совратил дочь этой женщины, бывшей рядом с матерью на критической стадии ее болезни. Миссис Дайвер, говорилось в письме, интересно будет узнать, получив эти сведения, кто такой «на самом деле» ее муж.

Дик перечитал письмо. Составленное на чистом и точном английском, оно тем не менее было письмом маньячки. Один-единственный раз Дик удовлетворил просьбу дочери, кокетливой брюнеточки, и взял ее с собой в Цюрих, а вечером вернул в клинику и на прощание поцеловал – машинально, почти снисходительно. Позже девушка попыталась обратить случившееся в роман, но Дик никакого интереса к ней не проявил, и впоследствии, а может быть, и вследствие этого она его невзлюбила и вскоре забрала мать из клиники.

– Это написано душевнобольной, – сказал он. – Никаких отношений у меня с этой девушкой не было. Она мне даже не нравилась.

– Да, – сказала Николь, – так я и стараюсь думать.

– Не могла же ты поверить в эту чушь?