Прежде всего есть наблюдение — это первый шаг разума (а отнюдь не его задворки), первый активный этап в процессе рассуждения. Потом встречаются пассажи, в которых очевиден вкус Данте к логике и даже к эмпирическому методу, — по сути, он излагает в стихотворной форме суть экспериментального подхода. Здесь, если позволишь, я хотел бы привести пример из песни второй «Рая»[318].
Вопрос, который Данте задает Беатриче, как всегда, связан с Луной, и, разумеется, для ответа тогда еще невозможно было прибегнуть к помощи технологий. Луна — это одно из немногих небесных тел, которые можно рассмотреть невооруженным глазом; одна из деталей, замеченная Данте и людьми Средневековья, — наличие на ней темных пятен. Народное любопытство породило различные теории и споры на этот счет, частично осложненные богословием и астрологией, тем более что тогда существовало унаследованное от Античности представление о том, что небо представляет собой идеальный мир. И поэтому лунные пятна вызывали множество вопросов.
Вот беседа Данте и Беатриче:
Одна из многочисленных легенд гласила, что лунные пятна — это знак Каина. И Беатриче:
Данте предполагает, что темные области Луны — это те области, где материя более разрежена, чем в светлых областях, образованных из более плотной материи, но Беатриче доказывает ему ошибочность этой гипотезы (вся песнь вторая «Рая» — это логическое опровержение данного тезиса):
Беатриче говорит: возьмем модель Луны и представим себе область, в которой Луна более плотная, и пятна, материя в которых более разрежена. Если дела обстоят так, тому может быть два объяснения: либо эти плотные участки проходят насквозь через всю Луну и, соответственно, встречаются в ней повсюду, либо такие разреженные участки, в которых меняется плотность материи, существуют только на поверхности, как в человеческом теле могут быть более худые и толстые части.
Беатриче использует железную логику: в обоих случаях она обещает доказать, что представления Данте противоречат тому, на что указывают факты, наблюдения, эксперименты. Это действительно научный подход, пусть сколь угодно наивный, но меня интересует лежащий в его основе разумный принцип.
В первом случае, говорит Беатриче, если Луна устроена так, что в ней повсюду имеются области разреженной материи, тогда в момент солнечного затмения должно наблюдаться такое явление: когда Луна закрывает Солнце (именно в этом случае и происходит солнечное затмение), мы должны видеть солнечный свет, проникающий через эти области.
Но этого не происходит (в те времена люди тоже имели представление о солнечном затмении). А это означает, что Луна не пропускает солнечные лучи, и таким образом, гипотеза А отметается.
Рассмотрим гипотезу Б: если такие разреженные участки имеются только в некоторых областях Луны, то солнечный луч в полнолуние должен пройти через такой участок, а потом достичь более плотной материи и, следовательно, преломиться.
Ты можешь возразить, продолжает Беатриче, что луч «здесь кажется темнее, чем вокруг», что одни области кажутся более темными, чем другие, потому что свет, прежде чем он будет отражен, достигает большей глубины. Но это не так, и я докажу тебе это опытным путем.
От этого возражения тебя может освободить опыт, если ты захочешь его провести. Опыт решает все. Подчинить взгляд и наблюдение опыту: вот метод, используемый Беатриче, действительно научный метод, если его должным образом развить.
Возьми три зеркала, поставь два из них рядом друг с другом, а третье подальше, потом возьми источник света.
Зажги свечу и сделай так, чтобы тебе было видно ее отражение во всех трех зеркалах.
Хотя размер пламени, отраженного в самом дальнем зеркале, будет меньшим, его яркость останется той же, что и у свечей, отраженных двумя ближними зеркалами. Это основополагающий, очевидный и легко доказуемый закон физики, который мы сегодня называем поверхностной яркостью. Говоря современным языком, поверхностная яркость тела — это величина, не зависящая от расстояния. Если не верите, проделайте опыт по совету Беатриче: размер отражаемого источника света будет меньшим, но поверхностная яркость останется прежней, и это научный факт.
Этот пример позволит вам понять, в чем суть подхода Данте, каков его вкус к рассуждению, но он всегда сочетается с тем, о чем мы говорили ранее, — с любовью к действительности, в которой каждая вещь имеет смысл, а вместе они образуют порядок. Потому я начинаю экспериментировать с целью лучше понять, как устроен мир, и подчиняю свой разум тому, что вижу.
Принцип, в соответствии с которым поверхностная яркость тела не зависит от его удаленности от наблюдателя, широко используется в физике, и особенно в астрофизике. Как правило, мы применяем его совместно с другими принципами, когда хотим измерить расстояние до очень больших и очень далеких объектов, например до скопления галактик. Мы ушли далеко вперед по сравнению с тремя зеркалами Беатриче, но принцип остается тем же.
Вкус к рассуждению, который мы увидели на этом примере, не противоречит ощущению Тайны, лежащей в основе всех вещей. Именно из этого ощущения рождается любопытство, интерес, тяга к постижению реального мира.
Нембрини: Как ты относишься к Данте с позиций космолога, то есть человека, изучающего Вселенную подобным образом? Что думает современный ученый о дантовском образе Вселенной, созданном на основании имеющихся на тот момент средств?
Я объяснял дантовское устройство мира точно так же, как об этом говорят в школе: девять сфер, в центре находится Земля, девять небес, которые вращаются, приводимые в движение законом, который одновременно физический и нравственный, потому что всем движет Божественная любовь; и наконец, за пределами этого находится место Бога — Эмпирей.
Но вот странная вещь: когда Данте должен увидеть Бога, он в какой-то момент выходит, попадает в Эмпирей, проходит все небеса, выходит через девятое небо и видит Вселенную под другим углом — в ее центре находится знаменитая «белая роза», то есть Бог, окруженный сонмом блаженных. Что ты скажешь о дантовской модели мира с позиций ученого, исследующего космос?
Берсанелли: Дантовская модель мира — это действительно одна из самых поразительных вещей. Это открытие принадлежит не мне, ее ранее изучали другие и обнаружили то, что я сейчас попытаюсь объяснить.
Данте и Беатриче поднимаются по разным небесам и оказываются на Луне. Здесь они выясняют вопросы касательно лунных пятен, Солнца, звезд и потом достигают перводвигателя, некой точки, которая — обратите на это внимание, потому что это важно, — могла бы быть любой точкой. Они попадают в эту точку, проходят через нее насквозь и видят другую Вселенную, населенную блаженными душами, — мистическую Розу, а в ее центре — то, что я назвал «Точкой», цитируя Данте:
Эта точка — Эмпирей, место Бога, и круги вращаются тем быстрее, чем ближе они к ней находятся. Действительно, это несколько странная, не очень убедительная геометрия, с не совсем логичной структурой. Особенное недоумение вызывает произвольность прохождения через эту точку — а что произошло бы, если бы Данте и Беатриче пошли в другую сторону? Они бы ничего не встретили? И «Божественная комедия» завершилась бы чистилищем? Это было бы обидно.
Давайте попробуем объяснить, какова структура, задуманная Данте.
Представим себе эти знаменитые круги: от Земли к Луне, к Солнцу, к перводвигателю и т. д. Если бы структура была такой, по крайней мере, мы решили бы проблему с произвольностью точки, из которой выходят Данте и Беатриче, потому что, где бы она ни находилась, пройдя через нее, они увидели бы одинаковую картину. Так в чем же проблема? В том, что круги расширяются, вместо того чтобы сужаться, так что в конце концов моя точка превратится в круг. «От этой Точки, — молвил мой вожатый, — / Зависят небеса и естество»: синяя точка превратилась в круг, но Данте называет его точкой. Как же нам состыковать эти факты?
Каков угол зрения, позволяющий согласовать все утверждения Данте и придающий симметрию, красоту и упорядоченность его картине мира? Достаточно представить себе эту структуру не как плоскость, а как изогнутую поверхность. То есть представьте себе дантовские круги[320] не на плоскости, а на сфере. Есть Земля, расширяющийся круг Луны, но его я изображу на изогнутой поверхности, то есть на сфере. Потом идут расширяющиеся круги солнца, звезд и т. д.; мы доходим до перводвигателя, и из какой-то точки, уже не важно, из какой, показываются Данте и Беатриче, смотрят с другой стороны, видят сужающиеся круги и, наконец, Точку, в которой начало всего.
Для того чтобы вообразить эту картину Данте был вынужден представить себе четырехмерное пространство, то есть имеющее на одно измерение больше по сравнению с тем, что доступно нашему воображению.
В качестве наглядного примера представим себе карту мира, нашей планеты, с точкой отсчета на Северном полюсе: на плоскости бумаги она изображена таким образом, что все параллели представляют собой концентрические круги, и так до экватора. Потом, если нам будет угодно продолжить, мы нанесем на бумагу территории южного полушария, но они будут выглядеть все более искаженными, а Южный полюс будет изображен не как точка, а как последний круг. Конечно, более логично было бы добавить еще одно измерение, от плоскости к шару, и сделать глобус. Но мир, который изображает Данте, трехмерен, потому что каждое из небес — не круг, а сфера, поэтому, если добавить еще одно измерение, их станет четыре. Переход от плоскости к шару нам легко представить, потому что он находится в пределах нашего привычного трехмерного пространства; сложнее со структурой пространства, придуманной Данте, — не в наших силах представить себе четырехмерное пространство. Предположение о четырехмерной геометрии у Данте — это действительно единственный способ привести все его утверждения к общему знаменателю.
Несмотря на то что мы по-прежнему думаем, что в средневековом мировосприятии в центре Вселенной находилась Земля (геоцентризм, антропоцентризм и прочее), мне кажется, что на самом деле здесь нам открывается взгляд на мир, в центре которого лежит движущая всем Тайна. Земля оказывается на периферии этого пространства, а его направление задается скоростью вращения разных кругов вокруг точки, которая является источником любви, порядка, красоты для всей Вселенной. Это действительно что-то необыкновенное.
[318] Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай, песнь II. Ст. 49–51, и далее в некоторых терцинах до ст. 105.
[320] См. с. 48.