[Услышав такие слова, я опустил глаза; но, как только увидел свое отражение в ручье и осознал, в каком стыде я живу, мне пришлось отвернуться и смотреть на траву. Я не смог вытерпеть того, что дошел до такого жалкого состояния.]
[Беатриче в этот момент показалась мне суровой, немилосердной, какой кажется ребенку мама, которая бранит его: «Горька любовь, когда она сурова».]
Горек вкус сурового милосердия, то есть любви, которая бранит, укоряет. Таким образом, Данте ощущает горечь укора. Укора резкого, сурового.
[После первого укора она умолкла, и ангелы запели псалом 30-й: «На Тебя, Господи, уповаю», но остановились на первых строках.]
Они поют псалом, тема которого — милосердие, словно хотят ободрить его: «Не теряй духа, Данте, эта горечь, эти укоры — не против тебя, а для твоего блага».
Несколько сложное, но прекрасное сравнение: услышав сначала этот жесткий укор, а затем пение ангелов, словно вместо него призвавших к нему милосердие Божие, он почувствовал себя, как снег, который «в живой дубраве» Аппенинского хребта «леденеет», когда дует «славонский ветер» (то есть ветер с севера); однако стоит подуть южному ветру («Едва дохнет земля, где гибнут тени», то есть Африка: чем ближе мы к экватору, тем больше угол между лучом солнца и поверхностью земли, а значит, тени становятся короче) — и вот снег, как оплавленная свеча, тает и стекает внутрь себя.
[Так же чувствовал себя и я, «без слез и сокрушений», в оцепенении, неспособный даже плакать, окаменевший от укора Беатриче, словно прикованный к собственному злу, брошенному мне в лицо, — вплоть до того, как запели ангелы («которые поют /Вослед созвучьям вековечных сеней», то есть поют всегда). Но как только я понял, что ангелы поют для меня, участвуют в моем деле, словно обращаясь к Беатриче: «Зачем ты говоришь с ним таким тоном? За что ты его так, беднягу?» (как великолепно! Данте способен заставить болеть за себя всех ангелов рая; когда ему что-то действительно нужно, он идет на все! Думаю, он и сейчас в раю ведет себя так же!), — то лед, сжимавший тисками мое сердце, растаял и, «томясь» (с ощущением тяжести, боли), «покинул грудь глазами и устами», то есть я наконец заплакал. Лед покинул мое сердце посредством слез, я освободился от оков, смог наконец заплакать.]
[она, стоя все там же, «вняв моленья эти», то есть услышав голос ангелов, обратилась к ним и ответила следующим образом]:
Беатриче говорит ангелам: «Вы живете там, где вечный день; ни ночь, ни сон не могут затмить вам то, что происходит в мире („неутомимую поступь столетий“), вам известно все; мне же нужно, чтобы меня понял тот, кто „слезы льет безгласно“, Данте, который плачет „там“ — с другой стороны реки.
Почему же я это делаю? Будет хорошо и справедливо, чтобы совершенное им зло и испытанная им скорбь „соразмерились“, пришли в равновесие. Разве может считаться человеком, — вопрошает Беатриче, — тот, кто не испытывает скорби, соразмерной тяжести совершенного им зла?»
Подлинный шаг свободы — признать свое зло; насколько он признает свое зло, проявляется в том, какую скорбь пробуждает в нем разрыв с самим собой, отрыв от Истины, от блага, ради которого он сотворен.
Начинают сыпаться удары. Беатриче говорит: «Этому человеку было оказано предпочтение. Ему посчастливилось не только родиться под благоприятным „расположением звезд“, то есть испытать на себе небесное влияние, наделяющее каждое творение особыми качествами в зависимости от комбинации созвездий (Данте родился в созвездии Близнецов, которое почиталось счастливым, благоприятным), но и получить изобилие Божественной благодати („милостью Божественных щедрот, / Чья дождевая туча так подъята, / Что до нее наш взор не досягнет“), излившейся на него дождем. Звезды были к нему благосклонны, Божественная благодать осияла его, и можно было бы ожидать, что он „осуществит невиданно богато“ свои дары, с избытком проявит обилие благодати, которое получил».
«Но чем плодороднее почва, тем она сильнее, — продолжает Беатриче, — тем скорее она взращивает дурное семя; семя, не получающее надлежащего ухода, становится диким». Это значит, что чем больше у человека возможностей, силы, дарований и чем хуже он употребляет их, тем больше зла от него исходит. Так произошло с Данте: получив множество даров, дарований от Бога и звезд, он дурно ими воспользовался.
Какое-то время Беатриче поддерживала его своим присутствием, «я взором молодым / Вела его на верную дорогу», составляла ему компанию, вела за собой, по верному пути, чтобы он не потерялся. Достигнув порога второго возраста (то есть 25 лет), она «от жизни отлетела», умерла[208]. В заупокойной службе говорится: «vita mutatur, non tollitur», жизнь меняется, а не отнимается. Тогда «меня покинув, он ушел к другим». Он оторвался от ее любви и предался другим любовям.
Беатриче упрекает Данте именно в предательстве: неспособный остаться верным единственно истинной любви, которая призывала его к себе, он отдался другой.
Здесь исследователи Данте, естественно, приходят в недоумение: что это за «другие»? Есть вероятность, что речь идет о любви к другим женщинам, страсти в плотском смысле. Есть и мнение, что имеется в виду та самая «благородная дама», появляющаяся во многих трудах Данте, которая смотрит на него с состраданием и очаровывает его своим благородством духа. Существует, что тоже важно, и версия предательства как ухода в философскую, мыслительную деятельность: Данте, раненный смертью возлюбленной, стал искать ответа в философствовании, интеллектуальных размышлениях. Мы не ставим целью выяснить, какая из этих версий верна, как именно Данте предавал свою любовь. Погнался ли он за другой женщиной, или его привлекло благородство чьей-то души, или он погрузился в интеллектуальное созерцание (а ведь может быть, и все вместе, одно не исключает другого) — суть не меняется: он не поверил, что его путь лежит через то, что он уже предощутил, и стал искать иного.
[ «Когда я перешла от жизни плоти в жизнь духа, — продолжает Беатриче свое обвинение, — я расцвела красотой и добродетелью (всеми благами, которыми наделила меня связь с Иисусом). Но он уже не смотрел на меня, „его душа к любимой охладела“, он направил взгляд в другую сторону, „устремил шаги дурной стезей“; он отвернулся от меня, отвратился, развратился (эти глаголы подразумевают „свернуть с истинного пути, отвести взгляд от истинного предмета“). Он направил стопы ко злу, следуя лживым образчикам блага, которые никогда не исполняют своих заманчивых обещаний, ибо не в силах исполнить их. Я умерла, чтобы он мог заметить, что меня ему было недостаточно, что его сердце, привлеченное мной, на деле было привлечено чем-то иным, гораздо большим, чем я. Я умерла, чтобы он понял, что я — знак присутствия Бога, единственного, Кто в состоянии наполнить его сердце, исполнить его ожидание, ответить на его нужду. Но он не смог выстоять перед лицом случившегося и предпочел последовать за ложными представлениями».]
[Не помогло даже то, что я умолила Бога послать ему знаки, предвестия! Как часто «во снах и наяву», видениями и иными способами — в мыслях, в памяти — я обращалась к нему, сколько знаков я посылала, чтобы вернуть его! Как часто все мы чувствуем, предчувствуем добро, понимаем, что надо бы пойти другим путем… Но «он не скорбел нимало»: ему не было до этого никакого дела!]
[Он пал так низко, что никакие внушения — ни призыв, ни проповедь — не помогли бы направить его на верный путь. Единственное, чем я могла помочь, — это показать ему «погибших», провести его в подземный мир, то есть показать ему жизнь такой, какова она в действительности.]
«И я ворота мертвых посетила». Она сошла в ад, отправилась к Вергилию и с плачем обратилась к нему: «Смилуйся, выйди ему навстречу, приведи его ко мне! Приведи!»
Какая любовь! Какое прощение! Эта женщина, вместо того чтобы кричать ему: «Проклятый, бесстыдник, предатель!» (как поступил бы любой из нас), спускается за своим возлюбленным до самого ада! Откуда берется такая любовь, что готова спуститься в ад, чтобы вернуть того, кто заблудился?
[Было бы несправедливо перед Богом (а потому не составило бы пользы для блага Данте) позволить ему испить из реки, заставляющей забыть совершенное зло, не позволив перед этим испытать боль, которую он должен испытать. Если он не почувствует сокрушения о содеянном, то нет смысла и пить эту воду. Только пройдя через боль и скорбь, он сделается «чист и достоин посетить светила».]
Диалог, не прерываясь, продолжается в следующей, тридцать первой песни.
До сих пор Беатриче обращалась к ангелам; теперь же она прямо говорит с Данте. «Ее речь, — говорит Данте, — которая и при обращении к ангелам (то есть когда не была адресована непосредственно мне) казалась мне „жестоким лезвием“, теперь ударила по мне во всю силу, „острием“».
«Скажи мне, скажи, верен ли мой рассказ». Очевидно, что она права. Беатриче смотрит на все с точки зрения Бога, она прекрасно знает, как обстоят дела, и конечно же не нуждается в подтверждении от Данте. Но ему необходимо все признать, проговорить своим голосом. Так в Церкви происходит исповедь. Очевидно, что Бог прекрасно знает, что мы совершили и чего не совершали; но Он просит нас произнести это, признаться перед другим человеком. Сегодня часто (в том числе, к сожалению, и среди людей, которые ходят в церковь) можно услышать: «Если я уже раскаялся, то Бог все знает, зачем мне еще идти к священнику и докладывать, что я сделал?» Но здесь дело не в священнике, которому зачем-то нужно слышать про грехи, совершенные нами (священники, глядишь, и приплатить готовы, только бы не выслушивать скорбного потока исповедей!). Нужно священнику выслушивать наши грехи? Или Богу, Который и так их знает? Нет, это мы не можем получить прощение, если не подойдем к человеку, из плоти и костей, и не скажем ему: я сделал то-то и то-то. Конечно, нам горько, больно признавать свои ошибки, называть их, произносить их перед кем-то еще. Но именно эта боль, эта рана, даже обжигая нас, приносит пользу, очищает, готовит к тому, чтобы каждый из нас был «чист и достоин посетить светила».
[Мне не хватало духу заговорить, я был в таком замешательстве, что, несмотря на все попытки, голос меня не слушался, я не мог произнести и слова: мой голос «поднялся со дна», но «угас, еще не выйдя из гортани».]
[она не стала долго ждать, выдержав лишь какие-то доли секунды]. —
[ «О чем ты думаешь? О чем тебе думать? Отвечай!
Ведь ты еще не испил воды забвения о совершенном зле, ты прекрасно все помнишь и сейчас расскажешь».]
Как говорит аббат из «Мигеля Маньяры», «нужно, чтобы мрачное признание вышло из ваших уст, как выходит мерзость рвоты. Раскаяние сердца ничего не стоит, если оно не достигает языка и не наводняет горечью губы»[209].
[208] В оригинале здесь употребляется выражение mutai vita — «изменила жизнь». — Прим. перев.
[209] См.: Оскар Милош. Мигель Маньяра. С. 82–83.