Вергилий как отец выполнил свою задачу; и теперь, полный уверенности и сознания совершенного дела, он прощается.
Данте пока не понимает, что это прощальные слова; он поймет это позже, в песни тридцатой. Прочитаем сейчас терцины, в которых завершается описание видимой связи с Вергилием. Это момент, когда взгляду Данте является наконец Беатриче.
[Как только явление Беатриче поразило меня (именно к ней относится «та сила», огромная любовь, пронзившая мое отроческое сердце), я обернулся, как ребенок, который при виде чего-то пугающего или болезненного оборачивается к матери.]
В пути через ад в чистилище Данте всегда вел себя так, обращался к своему проводнику при любом новом обстоятельстве.
[Я обернулся, чтобы сказать Вергилию: «Во мне не осталось ни капли крови, которая бы не трепетала; былой огонь, любовь к Беатриче возрождается и сопровождается теми же знамениями, теми же отличительными чертами, что и прежде».]
И вот прощальное слово Данте к Вергилию, сожаление о «нежнейшем отце» (в тексте оригинала слово «отец» сопровождается эпитетом dolcissimo — нежнейший, сладчайший. — Прим. перев.) и хвала ему. В этих исполненных любви стихах Данте трижды называет Вергилия по имени. Вергилий исчез, лишил нас себя, Вергилий, нежнейший отец, которому Данте был вверен ради своего спасения.
[Даже сладости земного рая (обозначенные здесь как «чудеса запретных Еве рощ», то, что потеряла Ева), только что обретенного, не ограждают от скорбных слез, и лицо, омытое росой, снова становится темным.]
Итак, когда я узнал, что Вергилий оставил меня, даже счастье от обретения рая не помогло мне сдержать плач.
Дальше начинается диалог, о котором мы поговорим в следующей главе.
Песни XXX–XXXI. «Не этот меч тебе для плача жребии судили»
Думаю, не буду выглядеть сентиментальным, если скажу, что, работая над этими песнями, невозможно не испытать желания пойти на исповедь, взглянуть своему злу в лицо, назвать его и осудить (и да помилует Господь тех, кто причислит себя к непорочным, отделившись от грешников). Согласно Данте, для того чтобы попасть в рай, то есть в добро и Истину, нужно увидеть собственное зло во всем его масштабе. Поэтому он описывает, насколько драматичен каждый момент, когда человек призван проявить свободу и кладет на чашу весов свою жизнь, историю, судьбу. Очертим контекст этих песней. Мы в земном раю, где все окутано музыкой и светом, предвкушением небесного рая. Сюжет последних пяти песен — единое величайшее событие, в рамках которого происходит встреча Данте с Беатриче и исповедь Данте.
Встречу обрамляет удивительная, сложно устроенная процессия, которая отражает представление людей Средневековья об истории спасения как о последовательности литургических действий паратеатрального характера. Вдохновленный обычаем подобных процессий, Данте изображает себя присутствующим в земном раю при своего рода священном представлении — грандиозной театрализации всеобщей истории спасения от Бытия до Апокалипсиса. Надо сказать, что и сам текст Данте породил множество подобных театрализованных представлений (так, например, известно о постановке 1583 года, воспроизводившей описанный Данте сюжет: тогда по улицам и площадям Модены прошла процессия, в которой участвовало все население города).
В этом шествии перед Данте проходят все книги Ветхого Завета, а затем появляется золотая колесница, охваченная светом и музыкой; на колеснице восседает грифон, наполовину орел, наполовину лев, олицетворяющий Иисуса («двусущность» грифона указывает на двойственную природу Христа — человека и Бога). Вокруг повозки танцуют красавицы — четыре основных и три богословских добродетели; здесь же находятся и евангелисты, и звери Апокалипсиса — словом, представлена вся символика, пронизывающая историю спасения.
На фоне этих декораций, этой грандиозной литургии (Данте многократно обращается к каноническим текстам мессы), в сердцевине истории спасения происходит встреча Данте с его возлюбленной: женщиной, чье появление на его пути позволило ему пережить опыт новой жизни — Vita nova. Это произошло не потому, что она была красива. Конечно, и поэтому тоже, но прежде всего потому, что через нее Данте, его взор, воля и разум каким-то образом встретили Самого Христа.
Из этих песней делается очевидным, что Беатриче выполняет христологическую функцию, о чем говорят многие исследования. Но будем иметь в виду, что если Беатриче — это присутствие Иисуса в жизни молодого Данте, то и каждая любовь, каждое отношение, каждое желание призывает распознать знаки, отличительные особенности присутствия Бога, Который идет навстречу человеку. Ты можешь их и не распознать — но тогда свершится смерть, Зло: ты не заметишь их, не превратишь повседневные отношения в величайшую возможность встретить судьбу, узреть таинственное исполнение жизни во времени.
И последнее вводное замечание: в песни тридцать первой «Чистилища», словно в зеркале, отражается и песнь пятая «Ада», текст содержит множество отсылок к истории Паоло и Франчески. Между исповедью Франчески перед Данте (в том числе от имени Паоло и за него) и исповедью Данте перед Беатриче проходит удивительная параллель. Тема та же: может ли любовь — закон жизни, притяжение, Самим Богом вложенное в Творение, в связь между мужчиной и женщиной, — позволить, чтобы мы заблудились? Может ли любовь спасти нас? Какие процессы при этом происходят? Что происходит с моим сердцем, с моим разумом, с моей свободой, когда Бог, закладывающий влечение в структуру всего сущего, таинственным образом притягивает меня к Себе? Здесь человек оказывается перед выбором: пойти по пути отношений Паоло с Франческой или Данте с Беатриче. Вот о чем идет речь.
Начнем с песни тридцатой, стих 13-й:
[Подобно тому как блаженные «из могильной сени <…> восстанут» в день Страшного Суда «на призывный звук»[203] (то есть на последний призыв; в катехизисе слово «последний» относится к тому, что остается в конце: смерть, суд, ад и рай — четыре понятия, которыми оканчивается не только жизнь человечества, но и жизнь каждого человека), «в земной плоти, воскресшей для хвалений» (то есть будут воспевать хвалу гласом, облеченным в новое, воскресшее, прославленное тело), так же внезапно возникли над колесницей сотни голосов в ответ на речь старца. Это голоса «всевечной жизни вестников и слуг», то есть ангелов.]
Дословная формула песнопения Sanctus, которое поется во время мессы, — Benedictus qui venit, этими словами толпа приветствует Иисуса при входе в Иерусалим: «Благословен грядущий во имя Господне» (Мф. 21: 9 и далее). Но здесь Данте делает что-то неимоверное. Речь идет о Беатриче, песнь ангелов — весть о том, что скоро явится Беатриче. Поэтому Данте изменяет лицо глагола с третьего на второе, и ангелы у него произносят qui venis, то есть Благословен Ты, Который грядешь. Но прийти должна Беатриче: не логичнее ли было бы сказать «Благословенна ты, которая грядешь»? Данте сохраняет мужской род, поскольку мы должны понять, что грядет Иисус, это Он — Благословенный, облекшийся в плоть женщины, возлюбленной Данте. Грядет Иисус, облекшийся в плоть Церкви, в плоть христианской общины, в плоть твоих друзей — в человеческую плоть. Всю жизнь Данте ощущал, что это чудо возможно. Предчувствие чуда и стало его отправной точкой. Любовь к женщине и даже влечение, которое она вселяет в него, — возможны, это и есть путь к судьбе, может быть, она — Его присутствие. Вся «Божественная комедия» есть не что иное, как хранение верности этой догадке. Это ответ, на пятьсот лет опередивший отчаянное вопрошание Леопарди. «О сладкие мечтанья <…> о спутнице (здесь Леопарди, несомненно, сознательно проводит параллель с Беатриче) на жизненной стезе!»[205]. Мечты о спутнице, попутчице, той, с кем я могу разделить дом, с кем могу вместе есть и пить, кого могу любить плотской любовью. Benedictus qui venis: вот-вот придет, явится та, что пробудила в нем желание и предчувствие.
[В этом ликовании света, красоты, цветов, которые сонмы ангелов разбрасывают вокруг облаком, даже становится трудно что-то разглядеть…]
Белое покрывало, зеленый плащ и огнеалое платье.
Белый, зеленый и красный. Это не флаг Италии. Это вера, надежда и любовь. Хотя, если честно, мне нравится думать, что в каком-то смысле они связаны с Италией. Мы прекрасно знаем, что цвета итальянского флага выбраны по принципу французского революционного триколора, где синий, белый и красный символизируют свободу, равенство и братство. А наши патриоты, сами того не зная, выбрали цвета христианских добродетелей, которые имеют гораздо большее отношение к Италии, нежели идеология того времени. Порой история преподносит сюрпризы…
Белый, зеленый и красный — это три богословские добродетели. Жена, облеченная Богом. Вера, Надежда и Любовь есть три измерения Сущего: Отец, Сын, Святой Дух. Они — наше желание Истины, добра и красоты. Это то, чего желает человек, в чем исполняется природа человека. И все это заключено в девушке, облеченной в веру, надежду и любовь.
Еще даже до того, как он ее узнал («предстала женщина» — это пока общие слова), случилось что-то невообразимое: «пред тайной силой», то есть благодаря какой-то неведомой силе, он понял, что это она, и вновь ощутил силу былой любви. В то время как Леопарди с грустью вздыхает: «Угаснула надежда / С тобою повстречаться»[206], то есть нет никакой надежды увидеть тебя живой на земле, — Данте чувствует, что Беатриче здесь, она жива: «Былой любви изведал обаянье». Он ощутил, что она жива, и что-то всколыхнулось в нем. И снова, как раньше, еще больше, чем раньше, любовь, разум, воля — все потянулось к ней.
Пропустим пассаж, где говорится о переживаниях Данте, когда он замечает исчезновение Вергилия (мы говорили об этом в прошлой беседе), и перейдем к началу волнующего диалога между Данте и Беатриче.
Данте слышит голос, окликающий его, и это единственный раз за всю поэму, когда называется его имя. Почему теперь, почему именно здесь? Ведь до сих пор, говоря о себе, он всегда использовал перифразы, другие именования, почему же здесь появляется его имя? Дело в том, что теперь он наконец способен ответить на вопрос «Кто ты?», а это может произойти только благодаря встрече. Мне вспоминается Мария Магдалина, которая видит воскресшего Христа, но думает, что это садовник, а Он называет ее имя; услышав от Него свое имя, она узнает и Его, и саму себя. Только в отношении, а не в одиноком смаковании собственных размышлений проясняется, кто мы, каков масштаб нашего «я», каково наше лицо. Только в отношении, только перед лицом некоего «ты» человек способен сказать «я».
Женщина, его возлюбленная, явившаяся ему, зовет его по имени, дает ему облик, дает ему имя и лицо. Сейчас, здесь, непременно здесь («при имени своем, / Здесь поневоле вписанном в страницы», — говорит он сразу же), теперь, завершив путь очищения, он наконец вновь становится самим собой. И, назвав его имя, она тут же призывает его быть самим собой, увидеть себя самого до глубины. «Данте, будь спокоен. Ты грустишь, потому что был привязан к нему; но сейчас-то ты поймешь, из-за чего на самом деле стоит скорбеть». Причина для сокрушения — это не исчезновение Вергилия, не смерть любимого человека, не физическая смерть, а отдаленность от Истины, отвлечение. Отвлечение значит, что какая-то сила тебя влечет от, отвлекает, развлекает. Ты отвлечен от собственной судьбы, ты пребываешь в забвении себя самого, своей природы и своего желания — вот что заслуживает сокрушения. «Не этот меч / Тебе для плача жребии судили», тебе придется горевать из-за другой раны.
[Услышав оклик, он обернулся и увидел ее. Она там, это она. Та, которую он прежде видел словно в тумане, поскольку она была окружена сонмом ангелов и цветами, которые ангелы разбрасывали вокруг нее, теперь предстала ему с ослепительной ясностью. Она была на колеснице и смотрела на меня, как адмирал, то есть командующий флотом, смотрит на своих моряков, чтобы подбодрить их. Он находится по эту сторону реки, протекающей в тех местах, — Леты.]
[Хотя покров, украшенный ветвями оливкового дерева (священного древа Минервы), спадавший на ее лицо, не позволял ясно разглядеть ее черты (потом лицо будет постепенно открываться), он видел ее «царственно взнесенную голову». Что значит «взнесенную»? Это может быть знак высокомерия, или негодования, или гнева. Она продолжила говорить так, что было ясно: самые сильные удары еще не нанесены, она «гнев удерживает свой».]
[ «Взгляни, рассмотри, исследуй, кто перед тобой! Это я, Беатриче. Это на самом деле я. А что здесь делаешь ты? Как ты позволил себе прийти сюда, с каким лицом ты пришел в место, где люди счастливы, блаженны, ибо живут в отношении с Богом? Ты, кишащий злом, грехами!»] Конечно, это риторические вопросы, их цель — обнаружить потребность, нужду человека. «Как ты позволил себе прийти сюда, где человек находится в состоянии блаженства, живет без греха?»
[203] В оригинале «звук» сопровождается определением novissimo, которое имеет значения «новейший» и «последний», что дальше комментируется автором. — Прим. перев.
[205] Джакомо Леопарди. К своей Донне // Стих итальянский напоен слезами. М.: Летопись, 1998. С. 75. Ит. viatrice — «спутница» — действительно имеет очевидное созвучие с именем Беатриче, на что и указывает автор. — Прим. перев.
[206] Там же.