— Да-да… не уйдем, — отвечает старик.
Андрей говорил еще что-то, но последних слов уже нельзя было разобрать.
Стонет старик, до крови прикусывает руку.
— Папа, смотрите! — пронзительно кричит сноха у двери сарая и показывает в небо, куда-то на восток. — Смотрите!
Старик вскакивает, бросается к двери.
В небе — два самолета. Один, что пониже, удирает, другой, сверху, догоняет его.
— Смотрите, смотрите!
К рокоту моторов примешиваются короткие пулеметные очереди, словно отрывается, хрустя, древесная кора с гнилого ствола. И еще что-то напоминает старику этот звук, что-то совсем недавнее, но что — он не может вспомнить.
Через несколько секунд расстановка сил проясняется: удирают, прижимаясь к земле, чуть ли не петляя между деревьями, гороховые шуты Макс и Мориц, а преследует их истребитель с красными звездами на крыльях.
— Вот вам праздник! — старик подпрыгивает, как мальчишка. — Вот вам гулянье на Красной площади!
Советский самолет устремляется в пике, строча сразу из двух пулеметов, а немец, желая, видимо, облегчить свой вес, сбрасывает с борта какой-то блестящий тяжелый предмет и углубляется в хорошо знакомую ему лощину.
— Что он сбросил? — спрашивает старик, но ответа не слушает.
«Ястребок» буквально висит на хвосте у немца.
Тра-та-та-та-та-та! Тра-та! Тра-та-та!
— Дай ему! Дай! — чуть не плача умоляет старик, и Мария вторит:
— Дай!
Но то ли русский залетел слишком далеко за линию фронта, то ли у него кончились боеприпасы, так или иначе, он вдруг поворачивает обратно, а немецкий курьер продолжает улепетывать так стремительно, так потешно и так трусливо, что старик не удерживается, хватает топор и припускает за ним:
— Вот вам Сталин! Вот вам Москва!..
После этого Макс и Мориц три дня не появляются над хутором, и для Марии это настоящие именины сердца. Она побелила дом, перемыла полы, вытащила на перетруску подушки, дорожки, ковер, заодно выволокла и патефон, запустила пластинку, а сама трудится не покладая рук. Выносит застекленную фотографию — она и Андрей в день свадьбы. Над их неестественно пригнутыми друг к дружке головами — два целующихся голубка. Она протирает стекло, рамку, целует украдкой дорогой образ Андрея и начинает подпевать патефону:
Есть и старику чем заняться после вынужденного безделья. Он перебирает перед домом картошку и тоже мурлычет себе под нос:
А ты, Мария, хотела все бросить, все оставить гадам. Война-то, считай, кончилась!
— Так-таки?
— Ты меня слушай… Раз появились русские самолеты…
— Во-первых, это был только один, а прошло уже три дня!
— Зато фрицы сюда носа не кажут! Ха, в Москву захотели! Досталось свинье на небо взглянуть! Небось наши их в хвост и гриву гонят…
— Думаете, на станции уже наши?
— А что? Вот схожу да погляжу!
— Сходи́те, папа! Вдруг Андрей…
— Ты, Мария, вперед бога не забегай. Пушек-то не было слышно. Правда, и далеко… сорок верст. Давай лучше письмо ему напишем.
— Давайте!