Старик утирает лоб и выходит во двор.
На небе ни облачка. А вокруг раскинулся волшебный мир. Где-то в лощине подает голос перепелка, над холмом всплывает величавое алое солнце, просыпаются кузнечики, и высоко-высоко над головой тает в солнечном золоте черный крестик фашистского самолета.
— Ишь ты, как высоко сегодня летит!.. Мария, выйди-ка!
— Что там еще пропало? — Сонная Мария, оправляя юбку, появляется на пороге. Она еще не опомнилась после вчерашнего и, пожалуй, не очень бы удивилась, если бы узнала, что Макс и Мориц, пока они спали, похитили дом.
— Странное дело… пролетели и не тронули… — Старик задумывается. — Может, им русские всыпали на фронте? Хорошо бы…
— А вон опять что-то бросили!
— Докажи!
— Сами смотрите.
Зоркие глаза Марии приметили на траве за речкой пакет.
— Неси сюда! Не разворачивай.
У воды невестка приподнимает подол рубахи, переходит речку, подбирает пакет, возвращается…
Старик чернеет.
— Что они еще хотят? — в испуге спрашивает Мария.
— Молчать! — орет он, вскакивая. — Только о себе думаешь! Разоспалась!.. — Он рвет письмо на мелкие клочки. — Посмотри, где солнце! Да и картофель давно пора копать!..
Он хватает топор и, словно ища успокоения в работе, начинает рубить дрова, яростно, с придыхом, как в молодости.
— Х-ха!.. Х-ха!.. Х-ха!..
Мария, пожав плечами, — опять, мол, не с той ноги встал! — берется за дело: приносит Флорике охапку свежей травы, ополаскивает подойник, моет руки, садится доить корову.
— Х-ха!.. Х-ха!.. — стервенеет старик.
— Папа! — невестка поворачивает к нему голову и локтем заслоняется от солнца. — Зачем нам сейчас дрова? Хлеб еще есть, печь скоро не будем. Картошку, сами говорили, надо копать…
— Цыц! — ударом ноги он отворяет дверь сарая и, отбросив топор, входит внутрь.
Бросается лицом вниз на солому, катается по земле, плачет глухим стариковским плачем.
— Все, значит, сыночек мой, кровиночка моя! Взяли гады Москву! Не увидим мы тебя больше, конец! Лучше б я умер, а ты жил!.. Господи, если он мертв…
И стонет.
Он почти забыл лицо своего сына Андрея. Зато хорошо помнит его маленьким, таким, каким о был, когда жила на свете жена старика, а сам старик стариком еще не был. И помнит еще день проводов, когда Андрей уезжал на фронт. Это было в конце июня сорок первого года. На станции. И все это он видит теперь заново.
Станция… Мария плачет… Андрей улыбается… А духовой оркестр все играет.
— Береги Марию, — говорит Андрей. — Мне она жена, а тебе дочь. И себя береги. Я хочу застать вас обоих, когда вернусь.
— Ни о чем не тревожься, — отвечает старик.
— Мы скоро…
А оркестр все играет.
— С хутора никуда не уходите! — кричит Андрей. — Даже если придут немцы, они у вас не задержатся: слишком далеко от шоссе и железной дороги. А мы скоро, скоро…