— Для чего им?
— А почему тихо?
Словно в ответ на этот вопрос снаружи раздается ужасный шум: мычанье коровы, блеянье овец.
— Что это?! — старик выбирается из погреба.
На дворе все белым-бело.
Овцы кашляют, корова ревет.
— Что это? — повторяет старик и закашливается сам. Весь он, с головы до ног, в чем-то белом. Отряхивается, кашляет, трет заслезившиеся глаза, ничего не может понять и вдруг соображает: — Сера!
Спотыкаясь, бежит к речке.
Мария — за ним.
Бух! Бух!
Брызги поднимаются двумя фонтанами.
— Ничего не вижу! — вопит старик, выныривая из воды. — Сделай что-нибудь!
— Дайте помою!
— С ума сошла? — Старик выскакивает на берег. — Беги к дому! Скот сначала надо спасти!..
Овцы лежат на земле, корчась в судорогах. Глаза у них вылезли из орбит и уже стекленеют, на черных тесемочных губах выступила пена.
Старик бросается на колени, обнимает их, трясет, обливает водой — все напрасно. Он падает рядом.
— Овечка-овечка, кудряшки в колечко…
— Папа!
— Молчи!.. Овечка-овечка, вещее сердечко…
— Папа…
— Молчи!.. Черненькие вы мои, беленькие… дорогие…
— Вставайте, папа… уже темно, а еще надо все отмыть.
Старик ни о чем не хочет слышать. Задыхается.
— Овечки мои… — плачет, гладит их и вдруг останавливается, перестает плакать. — Корова где?
Тяжко мычит Флорика, вся в белом порошке.
— Воды! — кричит старик, кидаясь к корове.
Хватает ведро, обливает Флорику водой, но белый порошок не смывается, а наоборот — схватывается.
— Цемент! — догадывается старик, торопливо общупывая себя.
Его волосы превратились в каменную шапку. То же — у Марии.
Они переглядываются.