Холмс казался очень задумчивым.
Несколько минут он угрюмо молчал, весь погруженный в свои думы.
Наконец, он поднял голову.
— Насколько я помню, при его аресте у него было отобрано решительно все, кроме носового платка?..
— Совершенно верно! — подтвердил смотритель.
— Каким же образом у него очутились деньги? — неожиданно спросил Холмс.
— Деньги? — растерянно пробормотал смотритель. — Гм… деньги… Признаюсь, я об этом не подумал!
— А между тем, они у него несомненно есть, так как он делает покупки. Между тем нельзя предположить, чтобы человек заранее знал о своем аресте и зашил деньги себе в платье. Да… Кроме того, я сам видел, как его платье ощупывали самым тщательны образом…
— А здесь и совсем отобрали, — подсказал смотритель. — Он с ног до головы переодевался при мне.
Несколько минут снова длилось тяжелое молчание.
— Нет сомнения, что он имеет сношения с внешним миром, — произнес, наконец, Холмс решительным тоном, — и деньги он получает извне.
— Что вы говорите? — воскликнул смотритель, вскакивая со стула.
— Это так же верно, как и то, что мы сидим с вами вместе, — произнес Холмс.
Он встал со стула и нервно зашагал взад и вперед по комнате.
— Гм… болен… сырое мясо… отказывается от больницы… — бормотал он про себя, шагая по комнате. — Да, да… очень странно…
— Вы находите в его поведении что-нибудь особенное? — с беспокойством спросил смотритель.
— Карцев готовится к чему-то, — ответил Холмс. — В этом нет никакого сомнения! Вы угадали: его поведение сильно интересует меня и мне придется слегка понаблюдать за ним.
— Но что именно находите вы странным? — не успокаивался смотритель.
— Я не могу вам открыть мои мысли раньше времени, — ответил Холмс. — Могу лишь посоветовать вам удвоить надзор за преступником.
Посидев у смотрителя еще несколько минут, мы попросили провести нас к камере Карцева.
Когда мы вошли к Карцеву, он, вероятно, спал. Но при нашем входе он проснулся и, сразу узнав нас, быстро поднялся с кровати, дружески протянув Холмсу руку.
— Хоть мы и враги, но я привык ценить ум, — произнес он немного ослабевшим голосом. — Вот почему я радуюсь всегда, видя вас при той обстановке, в которой вы не можете сделать мне никакого вреда…
— Вы знаете прекрасно, что и я очень люблю вас в той обстановке, в которой вы не можете делать зла другим, — улыбаясь, ответил Холмс, садясь рядом с Карцевым на кровать и внимательно оглядывая его с головы до ног.
За три дня тюремного заключения Карцев, действительно, страшно изменился. Лицо его побледнело, щеки ввалились, глаза горели болезненным лихорадочным блеском. Весь он осунулся и словно постарел.
— Однако, вид у вас неважный! — проговорил Холмс. — С такими силами вряд ли можно привести в исполнение свое обещание.
Карцев болезненно улыбнулся.
— Да, лишение свободы сильно-таки подействовало на меня, — ответил он. — Я и сам не ожидал…
Он вдруг насмешливо взглянул на Холмса и спросил:
— Неужели же вы так наивны, думая что я так и дам себя повесить?
— То есть?