Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Для этого региона контрабанда была новым видом деятельности, в значительной мере связанной с войнами (Гражданской и советско-польской) и их последствиями. На других границах дело обстояло иначе: здесь контрабанда была частью местных традиций. Так, жители Кингисеппского уезда с давних пор участвовали в контрабанде алкоголя, до революции широко практиковавшейся по обе стороны Финского залива. Их роль заключалась в том, чтобы вылавливать бидоны, которые контрабандисты сбрасывали с лодок, а затем по лесным тропам перетаскивать их в глубь территории[328].

Там, где граница появилась недавно, контрабандистам, как и всему остальному населению, приходилось постепенно привыкать и приспосабливаться к этой новой реальности. В 1922–1924 годах от ходки к ходке граница становилась все более осязаемой, а риск ареста увеличивался.

В начале повествования Пясецкого граница кажется едва заметной деталью пейзажа и расположенная по другую сторону земля выглядит близкой, родной: «Увидел огни в окнах халуп Большого Села, на советской стороне. Позади осталась деревня Поморщизна». Пограничные районы в значительной мере ускользали из-под контроля обоих сопредельных государств. Они принадлежали людям, стоящим вне закона, например конокрадам. Вооруженные обрезами, карабинами, наганами, топорами, вилами, рогатинами, бандиты беспрепятственно пересекали границу. Именно их, а не редких в этих краях таможенников или солдат больше всего боялись контрабандисты. Единственным материальным выражением границы служили новенькие столбы, установленные силами недовольного населения[329]. Если переход через границу был сопряжен с трудностями, то это из-за тяжести тюков и естественных препятствий: болот и рек, которые приходилось пересекать вдали от обычных переправ, где было больше риска наткнуться на засаду (см. карту 4).

В эти годы граница имела прежде всего символическое значение. Она существовала, в частности, в историях, которые ходили в этих краях. Так, граница возле Ракова – это место, где блуждает неприкаянная душа одного капитана, застреленного большевиками в 200 шагах от польской земли. Так что если вдруг перед вами замаячит белое пятно – знайте, граница неподалеку!

Впрочем, уже в 1923 году начался процесс создания границы. Вдоль демаркационной линии прорубались просеки, что осложняло ее пересечение. В некоторых местах появлялась колючая проволока, заставляя контрабандистов прятать где-то поблизости ножницы или маты и жерди, чтобы перелезать через заграждение[330]. На границе с Эстонией колючая проволока появилась очень рано; однако тот факт, что она в любое время года казалась заснеженной из-за цеплявшихся за нее клочьев льна, свидетельствует об относительной неэффективности подобного рода барьеров[331].

А главное, шел процесс организации и укрепления пограничной службы. Пясецкий отмечал, что на смену сотрудничеству между советскими и польскими отрядами, которые раньше вместе использовали существующие дороги, приходило раздельное патрулирование по дозорным тропам, проложенным в десятке метров по обе стороны просеки. Заметим, что использование польскими и советскими пограничниками одних и тех же троп стало предметом критики в ряде докладов ГПУ весной 1923 года[332]. Появились и видимые различия в военной форме; красноармейцы в серых шинелях, чекисты в кожаных куртках и «погранцы», которые начали появляться в этих краях, больше не болтали с польскими пограничниками. Варшава передала охрану границ в ведение полицейских, которых здесь звали «воронами» или «черной сотней». Осенью 1924 года Пясецкому впервые пришлось спасаться от собаки пограничников. Возможно, это был «выпускник» только что созданной Центральной школы служебного собаководства, которая направила первую партию обученных псов служить на белорусскую и украинскую границу в июле – августе 1924 года[333].

Повествование Пясецкого и набросанная им хронология составляют отличный «пандан» к отчетам Комиссии по борьбе с контрабандой. Контрабандисты оставались бесспорными хозяевами пограничных районов до 1923–1924 годов, когда им на смену приходят пограничники.

В начале 1920-х годов трансграничные экономические связи были не только семейными и торговыми. Они касались также вопроса перемещений, обусловленных совместным использованием территорий. Отдельные виды трансграничной деятельности подверглись регламентированию с момента установления рубежей Российской империи. Подобные соглашения гарантировали права рыбной ловли, охоты и выпаса, временные права собственности и пользования имуществом на территории сопредельного государства, а также право посещения традиционных мест культа, оказавшихся за границей[334]. Возникновение нового режима и установление отношений с соседями повлекли за собой необходимость полностью переписать этот корпус документов, ведь границы поменялись и советское государство отвергало правовую преемственность с царской Россией. В рамках разработанного Е. А. Коровиным советского международного права переходного периода допустимыми для пролетарского государства считались лишь двусторонние «технические» договоры. 11 ноября 1925 года Экономическо-правовой отдел НКИД составил список конвенций, подписанных Советской Россией. Их число было крайне невелико, что свидетельствовало о продолжавшейся дипломатической изоляции Страны Советов. Из шестнадцати соглашений, утвержденных Совнаркомом, в двенадцати речь шла об организации трансграничных отношений с соседними государствами. Они касались создания смешанных пограничных комиссий, выдачи преступников, использования пограничных водоемов и выпасов, навигации, перехода границы, железных дорог, почты и телеграфа. Необходимо было гарантировать кочевым оленеводам – саамам возможность вслед за стадами пересекать российско-норвежскую границу, а на рубежах с Финляндией и Прибалтикой – обеспечить условия для сплава леса по пограничным рекам.

Эта пограничная дипломатия, стоявшая на службе экономики и перемещений в пограничной зоне, немедленно вступила в противоречие с задачей защиты территории, акцент на которой постоянно ставили советские учреждения, отвечавшие за границы.

Это противоречие между стремлением обеспечить трансграничные связи и полицейским инстинктом с особой силой проявилось в начале 1920-х годов в ходе организации соседских отношений на местах. 30 марта 1921 года начальник Особого отдела ВЧК В. Р. Менжинский направил Ф. Д. Медведю, возглавлявшему Особый отдел ВЧК Западного фронта, срочную шифротелеграмму с предупреждением о готовящемся сплаве 300 тысяч бревен по Двине в направлении Латвии. Передача леса советской стороной должна была осуществиться в Новом Селе, но могла возникнуть техническая необходимость проследовать до местечка Придруйск (Пиедруя), расположенного на территории Латвии. В таком случае рабочим, скорее всего, пришлось бы провести там ночь, и чекисты были крайне обеспокоены мыслью, что те попадут на ночлег к местным жителям. Поэтому были приняты меры, чтобы обеспечить самый тщательный контроль на всем протяжении сплава и предотвратить попытки шпионажа или спекуляции путем внедрения осведомителей в среду рабочих-плотовщиков. Таможенники также должны были проверить всех, кто пересекал границу. Признавая, что быстрое и успешное осуществление сплава отвечало советским дипломатическим и экономическим интересам, автор телеграммы подчеркивал тем не менее особую важность мер безопасности[335].

Еще более остро эта дилемма (безопасность территории или связи с соседями) стояла на границе с Финляндией. Подписанный 14 октября 1920 года мирный договор предусматривал для российских граждан право свободного транзитного проезда через Петсамскую (Печенгскую) область в Норвегию и обратно, а для жителей Петрограда – возможность, как и прежде, пользоваться на одинаковых с финнами условиях известным санаторием «Халила», расположенным недалеко от города, в Новокиркском приходе, который отошел к Финляндии[336]. Большинство соглашений, регулировавших пересечение границы и местную хозяйственную деятельность, было подписано вслед за мирным договором, в 1922–1924 годах. Так, советским и финским рыбакам было разрешено заниматься рыбной ловлей и охотой на тюленей в территориальных водах и в любой точке Ладожского озера, которое отныне было поделено пополам границей, пересекавшей его с запада на восток. Они имели право причаливать к иностранному берегу, останавливаться там на стоянку в случае непогоды и строить в отведенных для этого местах сараи для починки сетей, засолки и сушки рыбы. Все это, разумеется, способствовало контактам между жителями двух берегов, которые жили рыбной ловлей.

5 июня 1923 года было подписано соглашение о свободной навигации по Неве между Ладожским озером и Финским заливом (карта 5). Это было вынужденное решение, вызванное отсутствием других судоходных рек, связывающих озеро с морем. Перспектива свободного перемещения по советской территории иностранцев, не подвергшихся проверке со стороны коммунистических партий, пограничников и чекистов, вызывала большие опасения в России. Советские органы безопасности видели в этой форме трансграничной деятельности не что-то привычное и тем более не возможный источник обогащения для населения обеих стран, а вторжение и угрозу для национальной территории. Советской делегации было поручено добиться согласия финнов на тщательный контроль всех перемещений. В результате под влиянием чекистов и военных Петроградского округа в соглашение был включен ряд оговорок и ограничений: финские суда были обязаны заходить для таможенного контроля в Кронштадт, где их груз опечатывался, а радиоантенны временно отключались. В течение всего времени следования по российским водам на борту судна находился представитель советской пограничной охраны. Капитан корабля нес ответственность за экипаж; ему запрещалось брать на работу лиц, которые лишились советского гражданства по декрету 1921 года.

Эти меры контроля, однако, не имели реальных последствий в начале 1920-х годов, ведь новая экономическая политика дала возможность иностранным компаниям на определенных условиях вести экономическую деятельность на советской территории, что привело, в частности, к возникновению норвежских концессий, занимавшихся добычей тюленей в Белом море[337].

Несмотря на принятые меры предосторожности регулярная навигация финских судов по Неве создавала трудности для местных пограничников. Военные также считали, что подобные соглашения угрожают безопасности Петрограда/Ленинграда.

При этом охрана границы оставалась еще очень слабой. Пограничная служба была по-настоящему создана только в 1923–1924 годах, а сотрудники таможни были крайне плохо вооружены. Четыре таможенных участка, расположенных на Карельском перешейке, насчитывали всего 70 сотрудников, половина которых служила на главной таможне в Белоострове. 200 верст границы проходили здесь по таким глухим лесам, болотам, рекам и озерам, что дорогу через них могли найти только местные крестьяне. При этом таможенники не имели ни лошадей, ни велосипедов, ни лодок, ни лыж, что обрекало их на неподвижность. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в их отчетах за период с января 1922 по март 1923 года фигурирует всего 34 случая перехвата контрабанды[338]. Следует также заметить, что, движимые стремлением заработать, многие таможенники закрывали глаза на деятельность контрабандистов. В начале 1920-х годов персонал таможни оставался еще почти тем же, что в царскую эпоху. Так, на новой советско-польской границе можно было встретить много сотрудников, до революции служивших на границе с Пруссией, проходившей к западу от Варшавы. Сохранив контакты в областях, отошедших к Польше, они продолжали использовать их с выгодой для себя. Когда весной 1923 года на таможню в Шепетовке приехала комиссия Рабкрина, велико было изумление ее членов, когда они узнали, что в соседних деревнях все сады вдоль границы арендуются советскими таможенниками![339]

На практике значительная часть трансграничной деятельности ускользала из-под контроля государства в лице таможни, милиции, армии и пограничной охраны. Это пространство еще не было перестроено так, чтобы удовлетворить советские политические и идеологические требования. Тем не менее уже в эти годы существовало полицейское видение, которое навязывалось советским дипломатам, смотревшим на вещи совсем иначе. Это видение исходило из представления о границе как о «контактной поверхности» между Страной Советов и капиталистическим миром, выступавшим одновременно в роли объекта влияния и источника опасности. Чтобы сократить эту поверхность, следовало прежде всего свести к минимуму совместное использование пограничных территорий.

Другой возможный способ добиться этого результата носил институционально-территориальный характер. Речь шла о том, чтобы создать изнутри широкую и плотную границу.

Институционализация внутренней широкой границы

В момент создания Советского Союза стремление обеспечить защиту территории привело также к формированию внутренней пограничной полосы. Как возникла идея создания этой зоны, над которой весной 1923 года работала комиссия Политбюро в составе Уншлихта, Молотова, Литвинова и Радека? В первом разделе новой Конституции образование Союза Советских Социалистических Республик объяснялось необходимостью создания «единого фронта перед лицом капиталистического окружения». Июльское постановление о создании пограничной полосы и «Положение об охране границ» могут рассматриваться в качестве шагов, направленных на обеспечение защиты «единой социалистической семьи» путем создания территориального контура безопасности[340]. Эту концепцию изложил Moлотов на заседании Политбюро 18 сентября 1923 года[341].

Определенную роль в этом административном изобретении сыграл военный опыт. В первом проекте, представленном заместителем председателя ЧК – ГПУ И. С. Уншлихтом 23 февраля 1923 года, фигурировала 150-километровая шкала, которая уже в 1915 году была использована Генштабом царской армии при организации высылки из западных губерний сотен тысяч этнических немцев и евреев, подозреваемых в симпатиях к врагу[342]. Хотя Гражданская война к тому моменту уже два года как закончилась, Уншлихт по-прежнему видел серьезную «военную угрозу». Об этом свидетельствовали, на его взгляд, активизация вооруженных банд, действовавших на границе с Польшей, и массовая высылка румынскими властями прорусских элементов из Бессарабии. Поэтому он предлагал выслать из западных приграничных районов все подозрительные элементы. Этот проект казался недопустимым НКИД. 17 февраля Чичерин, поддержанный Радеком, высмеял паникерство ГПУ и предупредил, что переселения такого масштаба вызовут «колоссальную» сенсацию среди польского руководства[343]. В ходе работы комиссии был использован и другой прецедент – осуществленное в мае 1919 года перемещение во внутренние районы всех контрреволюционных элементов из прифронтовой полосы к северу от Петрограда[344]. Таким образом, создание пограничной полосы с самого начала было связано с отработанной в годы Первой мировой войны и гражданского конфликта практикой очистки территорий в целях обеспечения лояльности населения. Тем не менее выбранный в конце концов размер пограничной полосы скорее приближался к масштабам нейтральных зон, предусмотренных мирными договорами; в них практика очистки территории закреплялась дипломатическим путем и на двусторонней основе. Наконец, советская погранзона опиралась также на дореволюционный опыт борьбы с контрабандистами и созданных до войны таможенных зон, в которых допускались обыски и преследование нарушителей[345].

Какой виделась пограничная полоса ее создателям? Она должна была состоять из четырех поясов. За 4-метровой просекой[346] следовала 500-метровая зона, предназначенная для размещения погранвойск, казарм, наблюдательных пунктов и других сооружений. Напомним, что в тот момент параллельно с аналогичными процессами по другую сторону рубежей шло формирование погранохраны в составе ГПУ[347]. Все строительство в этой зоне четко регламентировалось; на стратегических участках границы оно подлежало тройному согласованию: с местными органами власти (исполкомом), пограничниками и РККА. Следующая зона, шириной 7,5 км, представляла собой тылы пограничных войск, которые обладали здесь широкими полномочиями, включая проведение проверки документов, обысков и конфискаций[348]. Наконец, на расстоянии еще 16 или 22 км (12 миль на море) вглубь погранохрана имела право преследовать нарушителей[349].

В царской России контроль был нацелен на отслеживание каналов незаконной торговли вплоть до мест производства или сбыта и потому организован по модели паутины: он шел вдоль железных дорог от границ к городам внутренних губерний[350]. Советская пограничная зона, созданная в момент образования СССР, немедленно приобрела совсем иное значение. Опоясывая всю территорию страны, она была призвана служить главным образом «шлюзом» для контроля над всем и над всеми, кто пересекал советские рубежи в любом направлении. Объекты этого контроля не были определены раз и навсегда. В 1923 году среди «добычи» пограничников преобладали контрабандисты, бандиты и агенты иностранной разведки. Впоследствии, однако, под влиянием постоянно меняющихся и все более жестких правил в удлиняющийся список различных категорий «нарушителей границы» попадут лица, задержанные за незаконный переход границы или за нарушение режима погранполосы. Речь шла не столько о защите от военной угрозы, сколько о создании системы тщательного полицейского надзора за всей «контактной поверхностью», внутренний контур которой отныне был четко очерчен. Постановление 1923 года предусматривало, в частности, подготовку с опорой на местные исполкомы подробных карт пограничных районов в целях их передачи в распоряжение руководства погранвойск. Вслед за постановлением была разработана серия инструкций, действовавших вплоть до 1927 года; они предусматривали учет местного населения, высылку ненадежных элементов, определение правил проживания и временного пребывания в погранполосе.

Проследим за выполнением этих решений на примере Белоруссии. Постановление о погранполосе начало применяться здесь только в июне 1924 года. До этого, несмотря на то что сотрудники ГПУ и пограничники получили от вышестоящих инстанций указания о выдаче местным жителям пропусков, эти меры не были осуществлены из-за неопределенности в том, что касалось границ пограничной полосы, правил въезда и проживания на ее территории, а также недостаточной информированности населения. Об этом свидетельствуют, например, протоколы заседаний Минского уездного исполнительного комитета за 1923–1924 годы. В них встречаются многочисленные упоминания дел, связанных с задержанием самогонщиков, браконьеров, лиц, самовольно рубивших лес, но зато мы почти не находим в них следов преследований за незаконное пребывание на территории погранполосы[351]. При переходе с республиканского на уездный уровень введение в действие новых правил откладывалось. Так, власти Мозырского округа настолько не торопились исполнять соответствующий декрет БССР, принятый в июне 1924 года, что местное население узнало о новых порядках лишь полтора года спустя![352] Необходимо также учитывать наличие у республиканского руководства определенного поля для маневра. Перенося этот декрет на собственный корпус административных текстов и практик, белорусские власти учитывали местные условия, от которых зависела его выполнимость. Так, они по-своему определили ширину погранполосы: 10 км, из них 250 м так называемой «запретной зоны». Это лучше соответствовало сохранившейся на местах памяти о нейтральной зоне и принятому в феврале 1923 года решению запретить строительство на расстоянии менее 250 м до границы, чтобы усилить ее охрану и борьбу с контрабандой[353].

В постановлении ЦИК и СНК БССР от 20 июня 1924 года, определявшем конкретные меры по контролю за населением погранполосы, предусматривалось введение одного официального документа, который давал бы лицам старше 16 лет право перемещаться и проживать на этой территории[354]. Речь шла об удостоверении личности, которое должно было выдаваться районными властями и визироваться ближайшим погранотрядом[355]. Райисполкомам поручалось в связи с этим составить списки жителей, проверить их личности и передать один экземпляр списка пограничникам. Чтобы попасть на территорию погранполосы, советские граждане, проживавшие в других областях, должны были получить у районных властей разрешение на въезд и зарегистрироваться на погранзаставе. В этом постановлении ярко проявилось стремление обеспечить точный учет и контроль за населением пограничной зоны. Что говорят об этом архивы местных органов власти? Мы почти не находим в них следов преследований за нарушение пограничного режима: лишь иногда встречается упоминание небольшого штрафа или общественного порицания. Складывается впечатление, что милиция, являвшаяся органом республиканского подчинения, почти не участвовала в осуществлении чрезвычайно непопулярного среди населения контроля перемещений в погранполосе.

Зато гораздо лучше и оперативнее применялись инструкции о взятии на учет и принудительном переселении подозрительных лиц. Эти меры большей частью являлись прерогативой ГПУ, общесоюзного учреждения, подчинявшегося единому центру. С момента создания Центральной комиссии по борьбе с контрабандой важнейшую роль стали играть соображения экономического характера. Речь шла о том, чтобы в рамках борьбы с нелегальной торговлей подорвать основы иностранного экономического влияния в пограничных районах. В начале 1923 года были приняты меры по усилению присутствия этой комиссии на местах путем создания уездных/районных комиссий и таможенных постов, действовавших на некотором расстоянии от границы, вне пограничной полосы[356]. В феврале 1923 года на Украине была запрещена торговля драгоценными металлами и камнями в пределах 15-километровой пограничной зоны[357]. В Белоруссии в марте того же года были запрещены сделки с использованием золота и экспорт сырья в пределах 21-километровой пограничной зоны[358]. Тогда же при участии таможенников начался систематический учет контрабандистов-рецидивистов. Подобный учет применялся и в отношении представителей ряда стратегических профессий. В 1922 году представители ГПУ отдали распоряжение составить списки подозрительных элементов на транспорте. С созданием пограничной зоны были приняты первые меры по увольнению или переводу в другие районы железнодорожников польского происхождения. Чистке подверглись и таможенники, среди которых много было тех, кто служил еще с дореволюционных времен и имел много знакомых по другую сторону границы. В западных районах «очагами польской разведки и контрреволюционной агитации» считались рабочие сахарных заводов и лесники, среди которых вплоть до половины составляли те, кого чекисты из Олевска (Волынская губерния) называли «амнистированными бандитами»[359]. Первые чистки в пограничной зоне коснулись, таким образом, стратегически важных отраслей и приняли форму перевода на работу во внутренние районы страны. Их целью было удалить от границы «подозрительные элементы», чтобы помешать им заниматься шпионажем и контрабандой. При этом, помимо социального, важным критерием был этнический: чистки были направлены в первую очередь против выходцев из соседних враждебных государств, которые имели там родственников[360]. Таким образом, в начале 1920-х годов опасность была просто вопросом географии. Чтобы превратить подозрительного индивида в безобидного гражданина, было еще достаточно переместить его в глубь территории. Десять лет спустя это будет уже казаться недостаточным, и связи с заграницей превратятся в стигму, которая будет преследовать человека, где бы он ни находился. При этом предусмотренный постановлениями учет населения пограничной полосы нес в себе зерна будущего пристального контроля над всеми иностранцами и советскими гражданами, проживавшими вблизи границы.

СССР был не единственным, кто разрабатывал механизмы надзора за жителями пограничных районов. Во всех соседних странах широкими полномочиями была наделена пограничная полиция. Это стало очевидным после 1924 года, когда с окончательным образованием Советского Союза вопрос национального суверенитета на окраинах восточноевропейских государств встал особенно остро. Во всех этих странах утверждение суверенитета приняло форму специальной политики в отношении пограничных районов, которая отсылала к проблеме лояльности. Но целью ее в этих странах был не столько контроль за «контактной поверхностью», сколько интеграция окраин с внутренними территориями. Когда Варшава стремилась установить контроль за населением окраин и со второй половины 1920-х годов организовывала точечные депортации, направленные против белорусов и украинцев, она стремилась, разумеется, подорвать базы советского шпионажа в пограничных районах; но главной ее целью было положить конец антипольским акциям украинских националистов, которые, как считалось, угрожали территориальной целостности польского государства. Гражданская интеграция окраин, зачастую населенных национальными меньшинствами, сопровождалась утверждением собственной идентичности перед лицом соседей и стремлением занять пространство.

Будь то передовой фронт или зона, большевистская граница была не линией, а плотной и широкой полосой. Территориальные репрезентации и практики революционной России оказываются в конце концов прямо противоположными тем, что мы наблюдаем в государствах, возникших на ее западных рубежах. В корне отличаясь от идеи единой и неделимой республики, советский федеральный проект и практика национальной автономии несли с собой множество границ, отвечавших логике революционной экспансии. Кроме того, политическая и полицейская одержимость «контактной поверхностью» вела к быстрой институционализации особой зоны, прочно отделенной от остальной территории. Однако, хотя ее создание опиралось на односторонний проект, это не означало отсутствия связей с соседями. Как показывает изучение пограничной дипломатии в этот ранний, переходный период, большевики были вполне способны сотрудничать с сопредельными государствами и даже проявляли в этой сфере немалую изобретательность. Если прибегнуть к созданному Робертом Фростом в стихотворении «Починка стены» образу, можно сказать, что строительство отделяющей вас от соседей ограды – это форма общей жизни с ними или, как сказали бы большевики, «мирного сосуществования»[361]. Подобные взаимодействия могли привести к трансферам или миметизму в области административных норм и форм контроля, как свидетельствуют об этом буферные зоны, практики зачистки окраин и меры по обеспечению лояльности их жителей. Тем не менее потенциально нормализующий фактор переговоров о суверенитете в его повседневных проявлениях не менял политических представлений о радикальной инаковости режимов и существовании «контактной поверхности» между двумя системами мышления.

Начиная с 1924 года проект строительства советской границы, территории и государства включал в себя противоречие. Сооружение максимально привлекательной витрины социализма не исключало все большей закрытости границы.

Глава 3. Витрина под бдительным надзором (1924–1933)

С 1924 года в местах въезда на советскую территорию с запада начали появляться арки, украшенные красной тканью и транспарантами с революционными призывами к европейским рабочим. Можно вспомнить деревья свободы, которые, по свидетельству Гете, стояли вдоль границ революционной Франции[362]. Путешественники, побывавшие в новой России, описывали свои ощущения в тот момент, когда они проезжали под этими триумфальными арками, символизировавшими въезд в страну победившего пролетариата. Граница представала в их рассказах в качестве эмоционального рубежа, порога, отделяющего прошлое от будущего. При виде советской границы у западных поклонников великого эксперимента начинало быстрее биться сердце, и они, полные волнения, бросались целовать священную землю революции[363]. Чаще всего в рассказах путешественников встречается описание пограничной арки в Негорелом – на железнодорожной станции, расположенной на советско-польской границе[364]. Оформление этого пропускного пункта было полностью завершено к 10-летию Октябрьской революции, но уже в 1924 году Негорелое представляло собой своего рода революционную инсталляцию под открытым небом.

[328] Егоров А. М. Псковские пограничные районы. С. 26.

[329] Об их установке весной 1922 года см. ниже.

[330] Пясецкий С. Любовник Большой Медведицы.

[331] Егоров А. М. Псковские пограничные районы. С. 31.

[332] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 475.

[333] Граница. Вехи истории пограничных войск Беларуси. Минск: Международный центр, 2005. С. 28.

[334] Сборник пограничных договоров, заключенных Россией с соседними государствами. СПб.: МИД, 1891. С. 2–33.

[335] Шифротелеграмма Meнжинского Meдведю, 30 марта 1921 г. // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 2.

[336] ДВП СССР. Т. 3. С. 265; Рупасов А. И., Чистиков А. Н. Советско-финляндская граница. С. 72–73.

[337] ДВП СССР. Т. 8. С. 719; Советско-норвежские отношения, 1917–1955 / Под ред. А. О. Чубарьяна, О. Ристе и др. М.: ИВИ РАН, 1997.

[338] Доклад от 28 марта 1923 г. // ЛОГАВ. Ф. 3438. Оп. 1. Д. 1. Л. 8.

[339] Информация о таможне в Шепетовке, отчет польской комиссии ЦК РКП(б) // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 475.

[340] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 339. Л. 2; ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 16a. Д. 22. Л. 3–12; Положение об охране границ СССР // ЦА ФСБ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 111 (цит. по: Плеханов A. M. ВЧК – ОГПУ в годы новой экономической политики 1921–1928 гг. М.: Kучково поле, 2006. С. 111).

[341] Материалы «Особой папки» Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) по вопросу советско-польских отношений 1923–1933 гг. / Под ред. И. И. Костюшко. М.: РАН, 1997. С. 5.

[342] Лор Э. Русский национализм и Российская империя: кампания против «вражеских подданных» в годы Первой мировой войны / Пер. с англ. В. Макарова. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

[343] РГАСПИ. Ф. 159. Оп. 2. Д. 37. Л. 84–86.

[344] Это стало причиной первой волны депортации ингерманландцев, живших в окрестностях Петрограда: Мусаев И. В. Политическая история Ингерманландии в конце XIX–XX веке. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского Института истории РАН «Нестор-История», 2001.

[345] РГВИА. Ф. 4888. Оп. 1. Д. 16. Л. 58–62.

[346] На недоступных участках границы разрешалось переносить 4-метровую полосу патрулирования в глубь территории (в пределах 7,5 км), что требовало оформления передачи земель местными исполкомами в распоряжение пограничной охраны.

[347] См. об этом: Dullin S. Les protecteurs…

[348] Ширина этой зоны повторяла дореволюционную 7-верстовую таможенную полосу. См. об этом: Таможенный устав 1904 г. // РГВИА. Ф. 4888. Оп. 1. Д. 16. Л. 16–17.

[349] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 339. Л. 2; ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 16a. Д. 22. Л. 3–12; Положение об охране границ СССР // ЦА ФСБ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 111 (цит. по: Плеханов A. M. ВЧК – ОГПУ в годы новой экономической политики. С. 111).

[350] Об усилении борьбы с контрабандой в 1907 году, которое выразилось в том числе в разрешении преследовать подозреваемых на 21–50 верст в глубь территории, см.: РГВИА. Ф. 4888. Оп. 1. Д. 17. Л. 48–50.

[351] В 1922 году в момент создания СССР была проведена административно-территориальная реформа. В результате в таких республиках, как Белоруссия, на смену уездам пришли районы и округа (НАРБ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 334).

[352] Постановление исполкома Мозырского округа, 29 окт. 1925 г. // НАРБ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 546. Л. 21.

[353] Протокол № 4 заседания Президиума ЦИК БССР, 2 февр. 1923 г. // НАРБ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 175. Л. 8.

[354] НАРБ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 353. Л. 2–3.

[355] Единственными, кто освобождался от необходимости получать разрешение, были представители районных, областных и республиканских органов власти и сотрудники судебных органов.

[356] Например, на Карельском перешейке Комиссия по борьбе с контрабандой была образована 5 января 1923 года; за этим последовало создание таможенных пунктов в 7 км от границы.

[357] ГАРФ. Ф. 130. Оп. 6. Д. 642. Л. 5 (цит. по: Chandler А. Institutions of Isolation: Border Controls in the Soviet Union and its Successor States, 1917–1993. Montréal: Kingston, McGill-Queen’s University Press, 1998. Р. 144).

[358] НАРБ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 175. Л. 16.

[359] НАРБ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 224. Л. 124.

[360] Плеханов A. M. ВЧК – ОГПУ в годы новой экономической политики. С. 297. Под особым подозрением находились поляки, а также белорусы католического вероисповедания, которых многие чекисты считали «замаскированными поляками».

[361] Frost R. Mending Wall // R. Frost. Poetry for Young People / Еd. G. D. Schmidt. Toronto: Magnolia Editions, 1994.

[362] Nordman D. La Frontière // Dictionnaire critique de la République / Ed. V. Duclert, C. Prochasson. Paris: Flammarion, 2002. Р. 499–504.

[363] Cœuré S. La grande lueur à l’Est, Les Français et l’Union soviétique, 1917–1939. Paris: Seuil, 1999. Р. 89; Wright Р. Iron Curtain. From Stage to Cold War. New York: Oxford University Press, 2007. Р. 154–161.

[364] Негорелое фигурирует и в рассказах критически настроенных свидетелей: Béraud H. Ce que j’ai vu à Moscou. Paris: Les éditions de France, 1925. Р. 14; Mazuy R. Croire plutôt que voir? Voyages en Russie soviétique (1919–1939). Paris: Odile Jacob, 2002. Р. 51–52.