Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Несмотря на господство патриотической риторики («пламенный патриот», «подлинный советский патриотизм», «патриот советской родины», «священная советская земля», «новые страницы в книге советского патриотизма», «примеры большой инициативы советского патриотизма простых советских людей», «отряд патриотов-пограничников»), революционно-демократическое измерение переноса границ тоже не было забыто. Большое внимание уделялось организации выборов, которые должны были пройти в Западной Белоруссии и Западной Украине 22 октября. Во многих местах, кстати, пограничники участвовали в предвыборной кампании, а порой и в самом голосовании, чтобы обеспечить нужное количество голосов сторонникам «воссоединения».

Заметную и вполне предсказуемую сложность представляла установка новой линии границы напрямую с Германией. Тот факт, что отныне последняя являлась дружественной державой, не мог полностью вытеснить образ враждебного фашистского режима. В этих условиях советское руководство больше всего боялось возможных столкновений. Именно эти опасения стояли за приказом Берии, в котором строго запрещалось стрелять без предупреждения на советско-германской границе и требовалось тщательно соблюдать устав службы пограничной охраны, в частности следить за тем, чтобы в случае применения оружия при задержании нарушителя «пули не ложились на территорию Германии»[239]. Начальники 85-го, 94-го и 98-го погранотрядов должны были тщательно проинструктировать на этот счет комендантов и начальников застав. Ответственность за выполнение приказа возлагалась на начальников Управлений пограничных войск УССР и БССР комдивов В. В. Осокина и И. А. Богданова. Кроме того, его содержание доводилось до сведения наркомов внутренних дел УССР и БССР И. А. Серова и Л. Ф. Цанавы, а также командующих Западным и Северо-Западным погранокругами Петрова и Курдыкина. Все это свидетельствовало о том, насколько трудно было на практике гарантировать правильное поведение советских пограничников в отношении государства, которого Москва одновременно боялась и с которым была официально в дружественных отношениях.

В истории Советского Союза олицетворением границы являлась прежде всего фигура пограничника, которая с 1930-х годов стала вездесущей. Для иностранного историка это является неожиданным открытием, свидетельствующим о необычной патриотической конструкции. Первое признание в качестве бойцов, сражающихся наравне с красноармейцами – участниками Гражданской войны, пограничники заслужили в боях с японцами, и большинство черт, ставших неотъемлемой частью их идентичности, сформировалось именно на восточных границах (модернизатор, боец, герой приключений). Тем не менее окончательная политизация этой идентичности произошла в 1939–1940 годах в Европе. Политические репрезентации капиталистического окружения обеспечили таким образом пограничнику центральное место в школе советской нации. Было бы ошибкой полагать, что речь идет только о пропаганде. Разумеется, во всех областях различия были чрезвычайно велики. Что было общего между украшенным орденами героем со страниц «Правды» и небритым «погранцом», в стоптанных сапогах месившим грязь на границе? Кем на самом деле был сахалинский пограничник – образцовым агитатором и строителем социализма или шпионом на службе японцев? Что скорее двигало советским пограничником, когда он вступал на территорию Восточной Польши: сознание выпавшей ему миссии или стремление разжиться вещами и продуктами или даже бежать? Каждый советский пограничник мог быть то тем, то другим. Характерное для советского режима чрезвычайно сложное управление публичным и секретным тоже способствовало стиранию границ между мифом и реальностью – и это притом что административный дискурс отличался перформативностью.

Советская Россия, а затем СССР, рубежи которых должен был защищать наш герой, являлись новыми территориальными конструкциями. Чем являлась в таком случае граница советского пограничника?

Глава 2. Начало уплотнения границ (1920–1923)

Согласно Большой советской энциклопедии, государственные границы Советской России были определены мирными договорами с Эстонией (2 февраля 1920 года), Литвой (12 июля 1920 года), Латвией (11 aвгуста 1920 года), Финляндией (14 октября 1920 года), Польшей (18 марта 1921 года), Афганистаном (28 февраля 1921 года), а также договорами о дружбе и сотрудничестве с Персией (20 февраля 1921 года), Турцией (16 марта 1921 года), Монголией (5 сентября 1921 года) и Китаем (30 мая 1924 года). Единственной страной, граница с которой не стала предметом переговоров и не была признана, являлась Румыния.

Несмотря на новые границы, на практике ситуация по обе стороны рубежа оставалась нередко прежней, как позволяет судить об этом, к примеру, автобиографический роман Сергея Пясецкого (Песецкого), посвященный жизни контрабандистов на советско-польской границе[240]. В 1922–1924 годах автор романа неоднократно пересекал приграничные районы, направляясь из расположенного на территории Польши белорусского городка Ракова в пригород Минска. Этот путь длиной около пятидесяти километров проходил через болота, холмы, реки и леса. Зимой тропы были заметены снегом, и лучшим временем года для контрабанды считалась осень. По обе стороны границы люди жили одинаково: они были бедны, пили водку, пели белорусские песни и просыпались под звон православных колоколов. Торговля находилась в руках евреев; товары обычно обменивались не на местные деньги, а на доллары или золото. Все население жило за счет новой границы. В начале 1920-х годов процесс культурной, идеологической и экономической дифференциации между оказавшимися по разные стороны границы территориями был еще впереди. Пока эти миры оставались тесно переплетенными. Это были окраины многонациональных империй, которые в случае России соответствовали территории черты оседлости, широкой полосой протянувшейся от Балтийского моря до Черного.

Как в этих условиях шло создание границы? Сама по себе граница – устойчивая, четко определенная линия, маркер государственного суверенитета – не интересовала новую политическую элиту, пришедшую к власти в революционной России. Большевиков гораздо больше волновал вопрос экспорта революции. И в Европе, и в Азии главной целью их политики было создание передового фронта революции. Джереми Смит убедительно показал, насколько изобретательной была национальная и территориальная политика, проводимая большевиками в «освобожденном» от буржуазного гнета пространстве[241]. Исследователь, однако, не рассматривает вопрос внешних границ, интересовавший до сих пор только специалистов по истории дипломатии. А ведь будь то внешние или внутренние рубежи, в основе определения территориальных границ суверенитета лежали одни и те же принципы, и в эти годы – в период между подписанием перемирий и мирных договоров и созданием Советского Союза – существовало множество связей между политикой добрососедства, пограничной и национальной политикой. Использование традиционных для историографии делений привело к частичному разрыву взаимосвязей между историей внутренней реорганизации нового многонационального государства и историей его внешних границ. Моей задачей является восстановить связь между внутренними и внешними рубежами. Как осуществлялся – в теории и на практике – контроль над периферийными территориями? Прежде всего следует подчеркнуть, что хотя большевики и действовали параллельно с участниками Парижской мирной конференции, определившей устройство послевоенной Европы, политика советских властей заметно отличалась. В своих попытках решить территориальный вопрос вожди революции отказались от унитарного принципа, считавшегося в рамках Версальской системы единственной гарантией стабильности, демократии и прогресса. Как мы увидим, во имя пролетарской революции они весьма талантливо использовали принципы независимости, автономии и федерации народов.

Следует напомнить еще один факт, о котором историки часто забывают: большевики умело применяли соглашения с соседними государствами как для восстановления мира, так и для борьбы с так называемой контрреволюцией в пограничных районах. Уже в начале 1920-х годов советские дипломаты претендовали на роль защитников «духа и буквы» подписанных соглашений и представляли себя образцами для подражания в том, что касалось соблюдения международного права, которое, на их взгляд, постоянно нарушали соседние государства[242]. Я постараюсь показать это на примере формирования пограничной зоны с советской стороны, которое сначала отвечало логике двусторонних отношений, а затем превратилось в одну из практик внутреннего контроля пространства.

Понятие пограничной зоны как особого функционального пространства и зоны действия государственной политики, ограниченной определенной территорией, получило широкое распространение в XIX веке в соглашениях между соседними государствами[243]. Оно встречается как в международном, так и во внутреннем праве. Так, уже в XVIII веке была определена зона действия английских и французских таможенников в районе Ла-Манша: 3 лье на суше и 3 морские мили на море[244]. В Российской империи полномочия таможенников и пограничников, в том числе право преследовать нарушителей, проводить расследования, обыски и задержания, расширялись по мере приближения к границе (50 верст, 30 верст, 21 верста, 7 верст, 875 саженей)[245]. Во время Балканских войн, а затем в ходе Первой мировой войны понятие пограничной зоны использовалось также для оправдания массовых принудительных перемещений населения[246]. Тем не менее лишь по окончании Первой мировой войны это понятие стало применяться повсеместно.

Речь шла прежде всего о сознательной политике добрососедства: как тогда считалось, в разрушенной войной Европе такую политику во что бы то ни стало следовало проводить, в том числе – или даже прежде всего – бывшим врагам. Работа европейских юристов, сотрудничавших с юной Лигой Наций, полностью вписывалась в эту логику обеспечения коллективной безопасности и мира между народами. Старые и новые государства стремились окружить себя нейтральными или демилитаризованными зонами, которые иногда совпадали с бывшими прифронтовыми районами, способствуя их замирению. Так, в целях обеспечения безопасности на франко-германской границе было принято решение о демилитаризации Рейнской области и временной передаче Саарского бассейна под управление Лиги Наций. Этот процесс не ограничивался территорией Европы[247]. Часто вставал и вопрос создания буферных зон вдоль западных границ России и дружественных ей советских республик.

Кроме того, реорганизация пространства на востоке Европы обуславливала необходимость учитывать «антропологическую» специфику приграничных зон и областей, где пространство повседневной жизни не совпадало с новыми политическими рубежами. Сами по себе трансграничные обмены не были чем-то новым: на востоке Европы на границах империй еще до Первой мировой войны практиковалась выдача пропусков («легитимационных билетов»). Они действовали в течение года и позволяли регулярно пересекать границу лицам, работавшим за границей, а также владельцам и персоналу имений, расположенных по обе стороны рубежей. Эта практика получила продолжение, когда возникшие на развалинах империй новые государства подписали двусторонние договоры, предусматривавшие создание пограничных зон с особым режимом торговли и перемещений для местного населения[248]. Подобные соглашения о «малых границах» или «малых трансграничных потоках» часто являлись приложением к торговым договорам; они признавали специфику повседневной жизни на периферии новых государств, позволяя жителям деревень и городов, расположенных на расстоянии 10–15 км от границы, получать пропуска и специальные разрешения. В этих соглашениях определялись также пункты пересечения границы и товары, освобождаемые от уплаты таможенных пошлин. Существовали ли подобные соглашения в советских республиках в 1920-е годы? Как они соотносились со стремлением обеспечить идеологическую защиту нового революционного пространства?

Пытаясь ответить на этот вопрос, я буду опираться на материалы центральных и местных (республиканских и областных) государственных и партийных архивов, расположенных, в частности, в Минске и в Выборге. Много интересной информации содержат также опубликованные в начале 1960-х годов советские дипломатические документы. В предметно-тематическом указателе к ним можно найти четыре рубрики, которые свидетельствуют о значительном интересе большевиков к политике границ и к отношениям с соседними государствами: «режим государственной границы», «режим советских территориальных вод», «вмешательство иностранных государств в дела советских республик» и «невмешательство во внутренние дела других государств»[249].

Унаследовав рубежи, горизонт которых выходил за рамки политических границ, большевики активно действовали на европейской послевоенной сцене, на практике применяя нормы международного права. При этом, однако, они преследовали ряд специфических целей, которые нам предстоит рассмотреть в ходе анализа понятий «передовой фронт», «малая граница» и «пограничная зона» – трех вариаций на тему плотной и широкой границы, не сводимой к одной линии.

Передовой фронт революции

В идеологии основателей советского государства борьба классов сочеталась с подвижным характером границ[250]. В краткосрочной перспективе это означало значительную гибкость в территориальном вопросе. Одним из поздних проявлений такой гибкости стало в 1954 году решение Н. С. Хрущева подарить Крым Украинской ССР, которое ему до сих пор не могут простить русские националисты. В начале 1920-х годов кремлевские политики руководствовались соображениями, заметно отличающимися от имперских и великодержавных геополитических концепций, возврат к которым произошел только в конце 1930-х годов. Следует, однако, уточнить, что большевистская гибкость вовсе не означала отказа от территориальных притязаний, как об этом свидетельствует вторжение в меньшевистскую Грузию или наступление Красной армии на Варшаву в 1920 году. Этот подход следует, таким образом, поместить в контекст оригинального, многопланового метода управления революционным или потенциально революционным пространством.

Вплоть до создания СССР для официального большевистского дискурса было характерно пренебрежение к границам. В революционной риторике граница рассматривалась как необходимый элемент национального строительства, который, однако, был скомпрометирован буржуазией, превратившей его в предмет сомнительных переговоров между империалистами. Охваченные революционно-очистительным порывом большевики сразу после прихода к власти опубликовали секретные соглашения и договоры царского правительства. В тот момент Ленин провозглашал: «Пусть буржуазия затевает презренную жалкую грызню и торг из-за границ, рабочие же всех стран и всех наций не разойдутся на этой гнусной почве»[251].

Плакаты времен Гражданской войны и вторжения Красной армии в Польшу свидетельствуют о стремлении выйти за рамки государственных границ во имя пролетарской революции. Так, на выпущенном ВХУТЕМАСом в 1921 году двуязычном плакате «Wir vernichten die Grenzen zwischen den Ländern/Мы разрушаем границы между странами»[252], обращенном к народам Европы, изображены немецкий и русский рабочие, молотом и киркой разрушающие последнюю границу (см. ил. 4). Марксистская идеология видела смысл истории в постепенном расширении государств и стирании границ.

Проблема границ, однако, осложнялась остро стоявшим в Российской империи национальным вопросом. Принятая в 1903 году программа РСДРП предусматривала право народов на самоопределение (статья 9). В отличие от многих других социал-демократических лидеров Ленин выступал за строгое соблюдение этого принципа. Провозглашенная сразу после прихода большевиков к власти «Декларация прав народов России» давала всем нерусским этносам бывшей империи право на свободное самоопределение вплоть до создания независимого государства, тогда как «Декрет о мире» требовал отказаться от аннексий, трактуемых как принудительное присоединение, которое не позволяло народу самостоятельно, путем голосования, выбрать форму своего национального существования.

Во время Гражданской войны начатые до революции споры о природе самоопределения продолжились. Следует ли учитывать мнение лишь трудящихся или же всей нации? Часть большевиков выступала против любых уступок по отношению к национальным чувствам, тогда как другие во главе с Лениным видели в этом важнейший психологический фактор, способный обеспечить революции поддержку со стороны широких масс. В ходе переговоров, завершившихся подписанием Брест-Литовского мира в марте 1918 года, большевистская делегация, не имея возможности – в условиях полного разгрома российской армии – что бы то ни было навязать немецкой стороне, требовала вывода германских войск с оккупированных территорий в целях проведения там плебисцитов[253]. Идея плебисцита как пропагандистского инструмента активно использовалась в России уже в конце войны, причем не только революционерами[254]. Зато требование дать право голоса всем иностранцам, находившимся на территории страны (в большинстве случаев речь шла о беженцах и военнопленных), было скорее инновацией. Этот принцип, связывавший гражданство с социальной, а не национальной принадлежностью, нашел воплощение в первых конституциях советских республик, принятых в 1918 году. Так, в статье 20 Конституции РСФСР (июль 1918 года) упоминалось «мировое гражданство», предоставляемое коммунистам всех стран[255].

Год спустя, на 8-м съезде партии, была сделана попытка найти компромиссное решение, призванное устранить противоречие между национальным и классовым принципами. Впоследствии это решение еще долго будет оказывать влияние на подход коммунистов к приграничным аннексиям. Речь шла о введении теоретического различия между двумя формами «национального» плебисцита: всеобщим голосованием на территориях, где социальная дифференциация и рабочее движение находились в зачаточном состоянии, и предоставлением права голоса только пролетариату в регионах с развитой классовой борьбой.

В любом случае даже если удовлетворение требований «инородцев» и, следовательно, проведение размежеваний по национальному принципу считались политической необходимостью, это еще не означало окончательного отделения. Речь шла, самое большое, о границах внутри расширявшегося революционного пространства, где со временем суверенитет должен был стать достоянием угнетенных масс. Установление политического контроля над территорией в ходе революции происходило с помощью советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, возникавших в городах и деревнях и являвшихся на протяжении 1918 года адресатами многочисленных телеграмм за подписью Ленина.

Революция привела к девальвации понятия границы. Евгений Александрович Коровин, видный юрист, перешедший на сторону большевиков, попытался предложить теорию права переходного периода и государственного суверенитета класса в качестве опоры для международных отношений новой России. Он писал: «Никогда Рабоче-Крестьянское Правительство не претендовало быть национальной властью в смысле буржуазного „священного единства“…» Настаивая на существовании в масштабах всего мира четкой горизонтальной границы, отделяющей господствующий класс от трудящихся масс, он представлял советскую власть в качестве «поборницы классовых интересов русского и международного пролетариата» и ссылался при этом на ряд примеров, взятых из декретов, дипломатических нот и договоров первых лет революции[256].

Дипломатическая деятельность и правовое оформление контактов между молодыми советскими республиками и внешним миром находились, кстати, в руках рьяных интернационалистов[257]. Так, в 1920–1921 годах активную роль в отношениях с Польшей играли А. А. Иоффе и Л. М. Карахан, которые вместе с Троцким участвовали в переговорах в Брест-Литовске, а затем были отправлены на дипломатическую работу в Китай. Важнейшую роль в дипломатии молодой Советской Украины сыграл Х. Г. Раковский, а основы советского сближения с Афганистаном, носившего антибританскую направленность, заложил Ф. Ф. Раскольников. Что касается главы Наркоминдела, бывшего меньшевика Г. В. Чичерина, то он, судя по всему, совершенно по-разному подходил к политике в отношении стран Востока и Запада. Если в случае первых Чичерин придерживался ультрареволюционных взглядов (так, в 1923 году он критиковал Иоффе за то, что тот отдал Монголию «белогвардейцам»), то в отношении западных государств склонялся скорее к политике в духе дореволюционных традиций.

С военной и идеологической точек зрения дискуссии и принимаемые решения отсылали к представлениям о передовом фронте: считалось, что революция должна распространяться от одной советской республики к другой. При этом пространство продвижения революции не составляло единого целого: речь шла о том, чтобы связать друг с другом очаги рабоче-крестьянского суверенитета (советы, партийные комитеты, самопровозглашенные республики). Когда в условиях военного поражения Германии забрезжила надежда на победу революции в Киле и Берлине, Ленин, желая обеспечить смычку революционных сил, бросился рассылать телеграммы с целью мобилизовать одновременно русских пограничников на украинской границе, польские и литовские революционные отряды, а также коммунистов из числа германских солдат, занимавших эти территории[258]. В свою очередь Троцкий, в тот момент нарком военно-морских дел, в ноябре 1918 года рассматривал границы Советской России как ключевой фактор распространения революции[259]. В начале 1919 года между ним и большевистским руководством украинских национальных отрядов вспыхнул конфликт по поводу целей военных действий на территории Украины. В то время как Троцкий и Москва видели их основной задачей соединение с венгерскими революционерами, украинские коммунисты считали главной целью защиту своей территории. В июле 1920 года, когда в момент наступления Красной армии на Варшаву мечты о распространении революции, казалось, были как никогда близки к осуществлению, Ленин в телеграмме Сталину с увлечением рисовал радужные перспективы:

Таким образом, в представлениях большевистских лидеров о пространстве накладывались друг на друга две карты территориального суверенитета. На первой карте, соответствующей бывшей Российской империи, суверенитет уже был установлен в революционном центре, откуда его следовало распространить в направлении контрреволюционных окраин. Именно эту карту имел в виду Сталин, когда в апреле 1918 года он, будучи наркомом по делам национальностей, отстаивал идею территориальной автономии приграничных регионов, отстававших от центра. На второй карте, включавшей Восточную Европу, пространство состояло из революционных очагов, которые надлежало, если представится такая возможность, постараться соединить друг с другом. То, что представляло собой рубеж или окраину на первой карте, на второй соответствовало промежуточному пространству, которое в одних случаях виделось коридором, а в других – барьером.

Об устойчивости таких представлений свидетельствует плакат 1923 года (ил. 5). Польша изображена на нем в виде закрашенного черным цветом пространства между двумя пограничными барьерами, стоящими на пути советско-германской взаимопомощи. В этом плакате нашли отражение три тесно переплетенных эпизода истории начала 1920-х годов: Рапалльский договор 1922 года, заложивший основу взаимовыгодного сотрудничества между Советской Россией и Веймарской республикой; неудачные попытки объединения германской и русской революций (1921 и 1923 годы); история создания санитарного кордона, в роли которого в данном случае выступала Польша.

Следует заметить, что сама советская территория на этих картах отнюдь не выглядела единым блоком: она была расчленена на национальные республики. Это пугало как многих рядовых членов партии, так и ее руководителей, которые видели в централизации лучшую гарантию от риска националистических уклонов. Уже в конце 1917 года Ленин отвечал на эти опасения следующим образом:

Впоследствии, правда, его точка зрения претерпела эволюцию, в частности под влиянием провала революционного движения в Финляндии в начале 1918 года. Во время Гражданской войны вмешательство Красной армии не раз влияло на развитие событий в Закавказье. Тем не менее решение ввести 11-ю армию на территорию Грузинской демократической республики 15 февраля 1920 года было принято после долгих колебаний, причем оно было сразу же представлено как мера самообороны перед лицом угрозы со стороны Великобритании, которая могла использовать территорию Грузии в качестве плацдарма для атаки против Советской России. Наметившееся к концу Гражданской войны усиление тенденции использовать военную силу никак не сказалось на том факте, что экспансия осуществлялась путем создания очагов пролетарского суверенитета, которые затем высказывали пожелание присоединиться к главному полюсу революции. Прямое включение новых территорий в исходное пространство русской революции было при этом редкостью. Противоположной была ситуация в соседних государствах. Так, в Польше концепция «нации-государства» обусловила стремление интегрировать в состав государства без предоставления какой-либо автономии пограничные белорусские и украинские регионы, приобретенные в результате победы над большевиками.

В действительности политика большевиков, которую долгое время было принято считать большей частью централизаторской, не только включала принцип национальностей, но и допускала – в отличие от участников переговоров в Версале – гибкость в его применении. Для большевиков «практиковать автономию» вовсе не означало «разрывать государство на части»[262]. Занимая такую позицию, большевики, сами того не зная и не желая, выступали в роли реалистичных наследников сложного имперского пейзажа, причем в гораздо большей степени, чем союзники, участвовавшие в Парижской мирной конференции 1919 года. Автономия или даже независимость в сочетании с принципом объединения нации могли, на их взгляд, стать отличными орудиями революции.

[239] Приложение к пункту № 189 Протокола № 14 заседания Политбюро, 1940 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 27.

[240] Первая публикация: Piasecki S. Kochanek Wielkiej Niedźwiedzicy. Warszawa: Towarzystwo Wydawnicze «Rój», 1937; рус. пер.: Пясецкий С. Любовник Большой Медведицы / Пер. с польск. В. Л. Авиловой, Д. С. Могилевцева. Минск: Регистр, 2014.

[241] См. о национальном и федеральном строительстве: Smith J. The Bolsheviks and the National Question, 1917–1923. New York: Palgrave; Macmillan, 1999. О дипломатической стороне вопроса см. прежде всего следующие работы, опирающиеся на документы из архивов министерств иностранных дел Польши, Финляндии и частично России (АВП РФ. Ф. 0135): Borzecki J. The Soviet-Polish Peace of 1921 and the Creation of Interwar Europe. New Haven: Yale University Press, 2008; Рупасов А. И., Чистиков А. Н. Советско-финляндская граница, 1918–1938. СПб.: Европейский дом, 2000.

[242] См. тома за 1921–1925 годы из коллекции: Документы внешней политики СССР, 1917–1938. M.: Госполитиздат, 1960–1963. Т. 4–8 (далее ДВП СССР).

[243] Перечень юридических текстов, определяющих санитарные, военные, таможенные зоны, а также зоны обмена преступниками и дезертирами: Lapradelle P. G. de. La frontière. Thèse pour le doctorat sciences politiques et économiques. Université de Paris, Faculté de droit. Paris: Editions internationales, 1928.

[244] Morieux R. Une mer pour deux royaumes: La Manche, frontière franco-anglaise, XVIIe – XVIIIe siècles. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2008.

[245] Инструкция службы чинов Отдельнаго корпуса пограничной стражи. СПб.: Генштаб ОКПС, 1912. Ст. 24, 29 и 185.

[246] Так, турецко-болгарская конвенция 1913 года предусматривала обмен 48 570 турок и 46 764 болгар, проживавших в пределах 15-километровой полосы по обе стороны границы.

[247] Altug S., White B. Th. Frontières et pouvoir d’État. La frontière turco-syrienne dans les années 1920 et 1930 // Vingtième Siècle. Revue d’histoire. 2009. Vol. 103. Р. 92.

[248] Многочисленные примеры можно найти в публиковавшемся в коллекции договоров Лиги Наций, например: Т. 97. № 2222, 1929–1930. С. 117–129. Пример из дореволюционной практики: в Новоселицкой волости, расположенной вблизи границы с Австро-Венгрией, в 1905 году каждый месяц границу пересекало 90 тысяч обладателей легитимационных билетов (РГВИА. Ф. 4888. Оп. 1. Д. 13. Л. 16).

[249] ДВП СССР.

[250] Идея подвижного характера границ, оправдываемого революционными ценностями, получила распространение во время Французской революции: Nordman D. La Frontière // Dictionnaire critique de la République / Sous la dir. de V. Duclert, C. Prochasson. Paris: Flammarion, 2002. Р. 499–504.

[251] Ленин В. И. Речь на 1-м Всероссийском съезде Военного флота 22 ноября (5 декабря) 1917 г. // ПСС. М.: Издательство политической литературы, 1974 (5-е изд.). Т. 35. С. 115.

[252] Высшие художественно-технические мастерские (ВХУТЕМАС), созданные в Москве в 1920 году, стали одним из главных центров советского авангарда. Об этом плакате см.: Barthélémy Ch. La frontière soviétique à l’affiche des années 1920 aux années 1950 // Frontières du communisme. Mythologies et réalités de la division de l’Europe, de la révolution d’Octobre au mur de Berlin / Sous la dir. de S. Coeuré, S. Dullin. Paris: La Découverte, 2007. Р. 186.

[253] Фельштинский Ю. Крушение мировой революции. Брестский мир: октябрь 1917 – ноябрь 1918. М.: Терра, 1992. Т. 1–2.

[254] Wambaugh S. Plebiscites Since the World War: With a Collection of Official Documents. Washington: Carnegie Endowment for International Peace, 1933.

[255] Коровин Е. А. Международное право переходного времени. М.: Госиздат, 1924 (2-е изд.). С. 31.

[256] Там же. С. 28–29.

[257] В. А. Шишкин характеризует советских дипломатов начала 1920-х годов как чрезвычайно радикальных по своим целям: Шишкин В. A. Становление внешней политики послереволюционной России (1917–1930 годы) и капиталистический мир. От революционного «западничества» к «национал-большевизму». Очерк истории. СПб.: Дмитрий Буланин, 2002.

[258] Радиотелеграммы, 10–15 ноября 1918 г. // Ленин В. И. ПСС. М.: Политиздат, 1970 (5-е изд.). Т. 37.

[259] Троцкий Л. Д. Как вооружалась революция. М.: Высший военный ред. совет, 1923. Т. 1. С. 394.

[262] Redslob R. Le principe des nationalités. Les origines. Les fondements psychologiques. Les forces adverses. Les solutions possibles. Paris: Librairie du Recueil Sirey, 1930.