Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чтобы обеспечить их снабжение за счет импорта, в некоторых труднодоступных пограничных волостях, в силу географических условий зависевших от связей с Финляндией, были снижены таможенные пошлины на ввозимые товары. Так, начиная с 26 сентября 1925 года большинство пограничных волостей Карелии получало право ввозить из Финляндии ряд товаров беспошлинно или по сниженным вдвое ставкам[402]. В список, составленный Таможенным комитетом, входили кофе, кожа, стекло, ножи, сельскохозяйственные орудия, бумажная продукция, рыболовные снасти, мелкий скот и др. 30 июля 1926 года эта система была распространена на другие районы. При принятии этого решения учитывались такие параметры, как трудное сообщение, удаленность от торговых центров и Мурманской железной дороги[403]. Интересно отметить, что Реболы и Поросозеро, главные очаги восстания 1921 года, получили наравне с другими право на льготный импорт, а следовательно, возможность использовать контакты и торговые связи с Финляндией.

В качестве другой меры, призванной улучшить материальное положение крестьян в бедных деревнях, где любой штраф или потеря даже небольшого участка земли воспринимались как вопиющая несправедливость, комиссия рассматривала возможность смягчить пограничный режим, который был закреплен принятым в июле 1923 года постановлением и «Положением об охране границ СССР» от 7 сентября 1923 года (см. главу 2). Без такого смягчения советским властям трудно было бы рассчитывать на лояльность со стороны населения пограничных районов. Обсуждение этого вопроса, касавшегося всех советских рубежей, вышло за рамки деятельности комиссии. 10 ноября 1925 года СНК поручил ОГПУ и местным органам власти рассмотреть возможные меры по смягчению пограничного режима.

Чего хотели крестьяне пограничных районов? В Белоруссии они жаловались на то, что никто не знает точного размера пограничной просеки, не подлежащей засеиванию, на невозможность попасть в соседние деревни из-за закрытия всех троп пограничными патрулями; кроме того, местные жители добивались права на годичный пропуск, дающий право на многократное пересечение границы[404]. В Псковской волости крестьяне протестовали против конфискации сараев и пустующих хуторов для размещения там пограничников[405]. Во всех районах постоянным поводом для недовольства были штрафы за мелкую контрабанду, за использование без разрешения дозорной дороги и за выпас скота на границе.

В докладной записке Е. А. Кванталиани, заместителя председателя ГПУ Закавказской СФСР, адресованной 19 декабря 1925 года республиканской Рабоче-крестьянской инспекции, содержались многочисленные факты, указывавшие на невозможность соблюдать действующее положение об охране границ. Так, создание пограничной просеки шириной 4 метра означало, что крестьяне-бедняки лишались покосов, огородов, фруктовых садов. Что касается сел, расположенных на берегах Каспийского моря и реки Аракс и живших за счет водных ресурсов, то нельзя было требовать от их жителей соблюдения запрета на передвижение в пределах первой 500-метровой полосы. В горных районах, где в аул вела одна-единственная извилистая дорога, крестьянам и пограничникам ничего не оставалось, как использовать ее совместно. Большие проблемы с контролем за передвижениями возникали также в связи с тем, что железная дорога, связывавшая Тифлис с Ереваном, на участке между Ленинаканом и Джульфой проходила по территории погранполосы, порой даже в пределах первых 500 метров. Наконец, административный режим погранполосы полностью игнорировали армянские беженцы, жившие на границе, и кочевники, находившиеся впереди погранзастав 39-го Ленинаканского пограничного отряда[406].

Невозможно было соблюдать пограничный режим и в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Пограничные части располагались здесь на большом расстоянии от границы, нередко посреди совершенно пустынных территорий, и нельзя было запретить кочевникам гонять стада на пастбища, расположенные между погранзаставами и границей. На западных рубежах, где плотность населения была выше, большое недовольство вызывал запрет на перемещения и строительство вдоль границ, который мешал хозяйственной деятельности и расширению сел.

Глава ОГПУ Ягода принял к сведению эти замечания, отражавшие многообразие конфликтных ситуаций в приграничных районах. 1 октября 1926 года повсюду, кроме территории укрепрайонов, был отменен запрет на перемещения и обязательное отчуждение 4-метровой полосы и 500-метровой зоны вдоль пограничных рек, озер и морских побережий[407].

Как видим, единодушный протест крестьян пограничных районов вызывали три меры, принятые в 1923 году. Все они подверглись пересмотру в ходе работы комиссии.

Во-первых, речь шла о крайне непопулярном – в условиях хронического земельного голода и избытка сельского населения – решении об отчуждении 4-метровой просеки. Чтобы смягчить впечатление, что во имя безопасности приносятся в жертву сельскохозяйственные угодья, вдоль западной границы было решено разрешить крестьянам осуществлять под контролем пограничников выпас скота и покос сена на этой полосе (что ранее каралось штрафами).

Во-вторых, были смягчены ограничения на перемещения, вызывавшие множество протестов, и было предписано лучше информировать население. Украинские власти, в частности, особенно настаивали на том, что все распоряжения и инструкции должны распространяться на «туземном языке», то есть на языке, используемом в данной местности[408]. Все лица, работавшие или имевшие родственников в пределах 7,5 км от границы, получали право бывать там без специального разрешения. Общий запрет на проникновение на территорию 500-метровой полосы сохранялся, но и здесь допускались многочисленные исключения. Созданная ранее 16-километровая полоса была отменена, а контроль в пределах 22 км от границы вводился только в случае стратегической необходимости.

В-третьих, были отменены штрафы за контрабандный ввоз товаров, предназначенных для личного потребления.

В рамках нового положения об охране границ была также осуществлена институционализация местных форм рутинных перемещений через границу.

Именно тогда в двусторонних соглашениях были закреплены условия трансграничной экономической деятельности, носившей вполне реальный характер в южных регионах, на границах с Афганистаном, Персией, Турцией и Монголией[409].

Что предусматривала, например, «Конвенция относительно перехода границы жителями пограничных местностей», подписанная Турцией и Грузинской ССР 26 мая 1927 года в результате переговоров советской делегации во главе с Л. М. Караханом?[410] В зависимости от того, шла ли речь о регулярных или разовых перемещениях, жители 25-километровой зоны по обе стороны границы получали именные пропуска сроком на год или на 30 дней с возможностью продления. Лица, совершившие правонарушения, ранее преследовавшиеся за контрабанду или являвшиеся в настоящее время или ранее гражданами соседнего государства, права на пропуск не имели. Пересечение границы должно было подчиняться четко установленным правилам. В пропуске значилось не только имя его владельца, но и район, в который он направлялся, контрольно-пропускной пункт, где он должен был пересечь границу, и цели поездки. Вес груза, не облагаемого таможенными сборами, а также количество пересечений и срок пребывания за рубежом были ограничены. Наконец, в условиях отсутствия фотографии на документе при пересечении границы необходимо было предъявить гаранта, способного удостоверить личность обладателя пропуска.

Подписанная Я. Х. Давтяном 31 мая 1928 года конвенция с Персией давала жителям приграничных населенных пунктов «право пересекать границу и находиться на расположенной по другую ее сторону территории в пределах 25 км в целях выполнения строительных и дорожных работ ‹…› занятия торговлей, по семейным делам, для участия в борьбе со стихийными бедствиями, оказания помощи, в том числе медицинской, розыска заблудившегося скота или украденного имущества и другими подобными целями»[411]. Крестьяне могли также ввозить урожай, собранный на территории соседнего государства. Им выдавались специальные пропуска на персидском, русском и местном языках. Конвенция предусматривала также право преследовать преступника по другую сторону границы благодаря возможности для родственников жертвы и свидетелей преступления пересекать государственный рубеж в любое время суток.

На западных границах СССР отношения с соседями были слишком напряженными для подобного рода общих конвенций, поэтому здесь были заключены специальные соглашения по каждому виду трансграничной деятельности. Логика конкуренции и стремление подчеркнуть свое отличие от соседних стран проявились здесь с особой силой, обусловив ряд мер, направленных на интеграцию и обеспечение лояльности населения приграничных районов. Эти меры соответствовали, впрочем, общей логике советской политики того времени. В силу своего мультиэтничного характера пограничные районы находились в центре проводимой с 1923 года политики коренизации, которая заключалась, в частности, в создании школ с обучением на местных языках и в соблюдении принципов мультилингвизма в административных учреждениях на низовом уровне[412]. В приграничных районах предполагалось снабжать читальни при погранзаставах газетами и книгами на местных языках. Доступность этих библиотек для местного населения и использование языков этнических меньшинств производили очень хорошее впечатление на тех, кто жил по другую сторону границы[413]. Эта политика приносила ощутимые плоды: как об этом свидетельствуют архивы, уже в середине 1920-х годов на уровне волостей произошел переход на местные языки.

Большое внимание уделялось учету количества коммунистов и комсомольцев в учреждениях, школах и казармах, следствием чего были постоянные призывы усилить идеологическую работу, стоявшую в приграничных районах на чрезвычайно низком уровне. Здесь, однако, дело редко шло дальше благих намерений.

6 января 1928 года комиссия по обследованию погранполосы собралась для подведения первых итогов. К этому времени по распоряжению возглавившего ее в августе 1927 года А. С. Бубнова были получены отчеты из ЦК компартии Украины (июль), Белоруссии (май), Ленинградского обкома и ЦК комсомола (март). Была подготовлена и направлена Сталину докладная записка с описанием этапов, пройденных с 1925 года. В результате проделанная в 1925–1928 годах работа была признана полностью неудовлетворительной. Финансирование, в первое время поступавшее в достаточных размерах, было постепенно урезано. В 1928 году украинские власти жаловались на полное отсутствие союзных ассигнований на приграничные районы. Их развитие все больше зависело от местного бюджета, но на областном уровне никто не хотел вкладывать деньги в убыточные территории[414].

По сравнению со средними республиканскими и областными показателями приграничные районы Украины, Белоруссии и Псковской области по-прежнему отличались низкой производительностью сельского хозяйства, перенаселенностью, слабым развитием кооперации и ремесленных промыслов, высоким уровнем безработицы и катастрофической санитарной ситуацией в городах[415]. Заметное отставание наблюдалось также в области культуры и образования. Если в Ленинградской области 54 % школ располагали собственным помещением, то в пограничной полосе Псковского района таковых было только 37 %. Что касается производства, то в 1928 году на промышленных предприятиях восьми приграничных районов Украины было занято менее 5 тысяч человек.

С учетом, с одной стороны, слабости кооперативного движения в приграничных районах, а с другой – в целом растущей подозрительности в отношении зажиточных крестьян, неудивительно, что начиная с 1928 года в докладных записках и других документах комиссии по обследованию пограничной полосы все чаще встречается идея развития сельского хозяйства путем принудительной коллективизации. Так, в июле того года в Белоруссии при разработке плана мобилизации было решено в случае начала военных действий прибегнуть к реквизициям – методу, оставившему о себе недобрую память со времен Гражданской войны[416]. Все чаще считалось, что обычный рынок неспособен обеспечить снабжение районов, которым, возможно, предстояло (вновь) стать прифронтовыми[417]. В целом главным препятствием на пути обеспечения полной безопасности пограничной зоны считался частный капитал, так как он способствовал контрабанде.

Авторы докладов регулярно били тревогу на идеологическом фронте, отмечая нехватку коммунистов, прежде всего среди национальных меньшинств, и изобилие опасных – с социальной или политической точки зрения – элементов. И это несмотря на то, что в 1928 году РСФСР, а вслед за ней УССР и среднеазиатские республики запретили пребывание в пограничной полосе лицам, подлежавшим административной высылке[418]. Почти неизменный со времен Гражданской войны список нежелательных элементов, включавший бывших петлюровцев, белогвардейцев, детей священников, после принятия нового Уголовного кодекса (1922) и Конституции (1924) пополнился новыми категориями – «антисоветскими элементами» и «лишенцами», то есть лицами, лишенными избирательных прав[419]. В одном лишь Шепетовском округе Украины, по информации ГПУ, насчитывалось свыше 7 тысяч антисоветских элементов, а лишенцы составляли 5 % населения в сельской местности и 25 % в городе. Это заметно превышало средние показатели по СССР, где, согласно переписи 1926 года и статистическим данным следующего года, доля «лишенцев» не превышала 2–4 % от общего числа избирателей.

Можно предположить, что работа комиссии по обследованию погранполосы сыграла ключевую роль в запуске ряда механизмов. Прежде всего, отчеты с мест, твердившие о проблемах в сельском хозяйстве и кооперации, о трудностях, с которыми сталкивались попытки положить конец контрабанде, несомненно, обеспечили аргументы сторонникам полной национализации торговли и сельского хозяйства, которые могли рассчитывать на поддержку такой политики на местах. Кроме того, деятельность комиссии способствовала легитимации идеи прямой помощи со стороны государства, направленной на борьбу с отставанием. Такая помощь, носившая вначале чрезвычайно ограниченный характер, была существенно расширена в годы Великого перелома. Наконец, самое важное: статус пограничной зоны превратился в главный аргумент для создания полицейских инструментов, позволявших контролировать и сортировать жителей. Практика высылки нежелательных элементов и, наоборот, привлечения «правильных» граждан путем предоставления льгот и привилегий стала неотъемлемым элементом концепции «витрины».

П. П. Любченко, секретарь ЦК КП(б)У, член комиссии по обследованию погранполосы, выступал даже за «общую чистку». В подробной докладной записке, поданной 1 марта 1929 года, он подводил неудовлетворительные итоги коренизации. По его мнению, вместо того чтобы способствовать интеграции национальных меньшинств в единое советское общество, политика их поддержки служила ферментом для беспорядков и протестов в приграничных районах. Жившие вдоль границы поляки, немцы и, в меньшей степени, чехи не участвовали в советском строительстве. В их среде коммунисты пользовались гораздо меньшим влиянием, чем католические священники, а в 70 % польских школ использовались учебники, изданные в Варшаве. Он делал из этого вывод о провале политики, строящейся исключительно на поощрении: она была неспособна нейтрализовать вражеское влияние в пограничных районах и бороться с их засоренностью, вызванной близостью капиталистического мира. Он делал из этого вывод о необходимости «генеральной чистки погранполосы» путем увольнений, арестов, а главное, высылки так называемых «вредных» элементов, распределенных по 9 категориям[420].

Восстания и беспорядки, охватившие в феврале – марте 1930 года, в ходе принудительной коллективизации и раскулачивания, 15 приграничных районов Украины и Белоруссии, стали для руководителей, подобных Любченко, долгожданным подтверждением их взглядов. С 20 февраля по 2 апреля в 11 приграничных районах УССР был зафиксирован 871 случай беспорядка, тогда как в 30 внутренних районах таковых было лишь 845[421]. Провал идеи пограничной полосы как «витрины» был очевиден. Эти районы еще предстояло завоевать в политическом и социальном смысле, и главным орудием этой политики должны были стать чистки и насильственная реорганизация территории. Кроме того, внимание советского руководства к погранполосе и ее жителям, особенно в Белоруссии и на Украине, следует также рассматривать в военной перспективе. Погранполоса была зоной взаимодействия между СССР и его врагами, между страной победившего пролетариата и капиталистическим окружением. Ей предстояло стать «линией Мажино» в процессе строительства советской родины.

Нерушимость границ и защита территории

В самом деле, как могли большевики поверить в то, что капиталистические державы примирятся с существованием Страны Советов? Переход к мирному сосуществованию, наметившийся в начале 1920-х годов, не повлиял на общую враждебность в отношениях между двумя системами. Более того, большевики были убеждены, что успехи, которых удалось добиться советской дипломатии начиная с 1924 года, не могли не усилить желания капиталистических стран рано или поздно свести счеты с СССР. Сразу подчеркнем важность этого «не могли не» в советской ментальной и риторической системе, в которой логические заключения нередко служили достаточным доказательством существования проблемы. Впрочем, наглядных проявлений враждебности по отношению к СССР тоже хватало. Счет им вели как дипломаты, так и сотрудники разведки и органов безопасности: вербовка шпионов иностранными консульствами, засылка агентов через границу, военные провокации, антисоветские кампании в печати, проекты антисоветских блоков, подготовка военной интервенции… Служил ли этот поток информации для выработки политики, и если да, то какой?

Особое внимание к вопросам обороны территории и защиты границ стало заметным в 1925 году. Первая большая волна страха перед новой войной, которая в историографии нередко датируется 1927 годом, в действительности была запущена двумя годами ранее[422]. Затем приступы страха повторятся в более широких масштабах осенью 1926 и весной 1927 года. Как связана инструментализация военной угрозы с поиском мира на границе? Какое место занимала в этой ситуации информация, поступавшая с границ? Как мы убедимся, советские власти рассматривали пограничные инциденты в качестве барометра отношений между соседями. Ощущение уязвимости, присущее слабому изолированному государству, обеспечивало границе центральную роль в политике. На повестку дня вставала милитаризация рубежей.

В архиве главы советской политической полиции Ф. Э. Дзержинского хранится толстая папка с документами, касающимися обострения международной ситуации и необходимости усилить обороноспособность страны. Они относятся к маю 1925 – июлю 1926 года. В большинстве из них речь идет об «агрессивной политике Польши и положении в Польше после переворота Пилсудского»[423]. Среди опубликованных дипломатических документов за 1925 год также можно найти много деклараций Чичерина, в которых говорится о необходимости лучше защищать границы. Так, 14 мая 1925 года, выступая перед делегатами 3-го съезда советов СССР, нарком иностранных дел заявил:

Далее дипломат описывал попытку Великобритании задушить СССР путем организации контрнаступления на балтийском и черноморском направлениях при активном участии Польши[425]. По мнению Чичерина, обеспокоенность Лондона объяснялась созданием союзных республик в Средней Азии, способных подстегнуть революционный ирредентизм в этом регионе, и хорошими отношениями между СССР и его афганским, китайским и персидским соседями. Рассуждения Чичерина свидетельствовали о возвращении к геополитическому прочтению пограничных конфликтов. Враждебное отношение Лондона связывалось с советскими успехами на восточных границах и, таким образом, выходило за рамки идеологического противостояния, вписываясь в традиции «большой игры» между Российской и Британской империями. Что касается Польши, то в силу своего географического положения она считалась естественным плацдармом для любой военной атаки против советской территории. Такой географический детерминизм заставлял рассматривать польское государство в качестве непременного источника угрозы и одновременно стремиться к подписанию с ним договоров о добрососедских отношениях.

Как подчеркнул 23 января 1925 года М. И. Калинин во время встречи с новым посланником Польши в СССР Кентжинским,

«Добрососедское сожительство» – эти слова были ключевыми в годы НЭПа. Одним из свидетельств этого стали преобразования внутри Разведывательного управления Красной армии (Разведупра). Чтобы не затруднять работу дипломатов, 25 февраля 1925 года было решено сократить численность партизанских отрядов, действовавших в советской погранполосе и за ее пределами, а главное, поставить под полный контроль существующие группы, прежде всего в Восточной Польше и Бессарабии. Уроки, извлеченные из событий в Столбцах и Татарбунарах и вызванных ими дипломатических кризисов, привели к стремлению усилить контроль и впредь избегать любых самочинных действий со стороны вооруженных отрядов, до тех пор свободно пересекавших границу. Большинство этих отрядов должно было отныне переместиться в глубь советской территории[427]. Пришло время законспирировать все имеющиеся организации, чтобы у дипломатов соседних государств не было доказательств советского вмешательства.

[402] Там же. Оп. 8. Д. 496. Л. 3, 5, 17–19.

[403] В случае восьми деревень, расположенных на западном берегу Тунгозера, было принято во внимание расстояние, отделявшее их от Мурманской железной дороги и от магазина в пос. Кестеньга, а главное, учитывался тот факт, что, находясь вблизи границы, деревни были отделены озером от всей остальной советской территории, куда попасть можно было только летом или зимой (Там же).

[404] НАРБ. Ф. 4п. Оп. 1. Д. 2514. Л. 2, 7.

[405] Егоров A. M. Псковские пограничные районы в 1920–1930-е годы: исторические уроки развития: дисс… канд. ист. наук. СПб., 1998 (рукопись). С. 40.

[406] ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 8. Д. 320. Л. 110.

[407] Там же. Л. 48–49.

[408] Там же. Л. 55–56.

[409] ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 8a. Д. 63 (Турция); Д. 70 (Aфганистан); Оп. 9. Д. 201 (Персия); Оп. 9a. Д. 85 (Монголия). С этими четырьмя странами были также заключены конвенции об использовании пастбищ по обе стороны границы.

[410] Там же. Оп. 8a. Д. 63. Л. 5–6.

[411] Текст конвенции составлен на фр. языке: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 9. Д. 201. Л. 6, 18–25.

[412] Это было непростой задачей, так как нередко нужно было переводить административные документы на четыре-пять языков, например в Белоруссии – на русский, белорусский, польский и идиш.

[413] НАРБ. Ф. 4п. Оп. 1. Д. 2514. Л. 37.

[414] РГВА. Ф. 9. Оп. 28. Д. 265.

[415] Два года спустя, в 1930 году, выводы будут такими же (ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 4. Д. 42. Л. 2–19).

[416] О политике реквизиций в УССР в 1928 году см.: «Совершенно секретно»: Лубянка Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.) / Под ред. Г. Н. Севостьянова и др. M.: Институт российской истории РАН, 2002. Т. 6. С. 436–437, 450–451, 663.

[417] План организации обороны на территории БССР // ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 2. Д. 123. Л. 10.

[418] Постановление ЦИК РСФСР от 16 янв. 1928 г. // ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 9a. Д. 37.

[419] РГВА. Ф. 9. Оп. 28. Д. 265. Л. 27.

[420] «О мерах по укреплению погранполосы Украины», записка ЦК КП(б)У на имя А. С. Бубнова, председателя комиссии Политбюро по обследованию пограничной полосы, 1 марта 1929 г. // РГВА. Ф. 9. Оп. 28. Д. 265. Л. 27–45.

[421] Ken O. L’URSS comme zone frontalière // Frontières du communisme. Р. 326.

[422] Sontag J. Р. The Soviet War Scare of 1926–1927 // Russian Review. 1975. Vol. 34. № 1. Р. 66–77; Di Biagio А. Moscow, the Comintern and the War Scare, 1926–1928 // Russia in the Age of Wars, 1914–1945 / Ed. S. Pons, A. Romano. Milano: Fondazione Feltrinelli, 2000. Р. 83–102; Simonov N. S. Strengthen the Defence of the Land of Soviets’: The 1927 «War Alarm» and Its Consequences // Europe-Asia Studies. 1996. Vol. 48. № 8. Р. 1355–1364.

[423] Записки Ф. Э. Дзержинского в ЦК РКП(б) и ответственным работникам ОГПУ, директива ОГПУ особым отделам округов и губотделов, обслуживающим военные предприятия, постановление и протокол совместного совещания ОГПУ, НКИД, РВСР и др. документы // РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 364.

[425] Там же. С. 293 и 298.

[427] Постановление Политбюро ЦК РКП(б) «O Разведупре», 25 февр. 1925 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 2. Л. 78–81. См. публикацию этого документа в: Лубянка, Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД, январь 1922 – декабрь 1936 г. / Сост. В. Н. Хаустов и др. M.: Международный фонд «Демократия», 2003. С. 98–100.