Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

При этом очевидно, что в ходе Гражданской войны росло единство действий советских республик. В тот момент это объяснялось необходимостью обеспечить более эффективное командование в условиях войны. Координация военных операций и их снабжения началась уже весной 1919 года на основе, разумеется, партийных связей между республиками. 4 мая 1919 года «дружественным республикам» была направлена директива, устанавливавшая их военное подчинение РСФСР и деление каждой республики на военные округа, а 1 июня 1919 года был провозглашен «единый фронт». Республики, однако, не были готовы так легко отказаться от своих прерогатив. Официальный договор о военном и экономическом союзе Украины и РСФСР был подписан лишь в конце 1920 года, причем Троцкий жаловался на постоянные вмешательства со стороны Наркомата по военным делам Украины в командование операциями. Кроме того, республики обладали определенными атрибутами суверенитета. В начале 1919 года большевики, контролировавшие Минск и Вильнюс, обсуждали создание Литбела – Литовско-Белорусской Советской Социалистической Республики; лишь успешное наступление Деникина поставило эти планы под угрозу. В это же время в Харькове была провозглашена Украинская Социалистическая Советская Республика. Эти образования, слабо контролировавшие территорию, были созданы в качестве альтернативы существующим антибольшевистским и националистическим режимам[263]. Некоторые из действий новых республик имели подчеркнуто символическое значение с точки зрения утверждения полноценного государственного суверенитета. Так, представители Литбела и Украинской Социалистической Советской Республики (соответственно в конце февраля и в начале мая 1919 года) предложили создать смешанные комиссии в целях определения границ с Польшей и Западно-Украинской народной республикой в Восточной Галиции[264].

С 1921 года РСФСР во многих случаях была единственной участницей международных переговоров, где она представляла и остальные республики (Рижский мирный договор, Генуэзская конференция). Тем не менее представители республик по-прежнему играли важную роль при непосредственном определении границ. Во время подготовки советско-польского перемирия, подписанного 18 октября 1920 года, большевики были рады тому, что в ходе переговоров с дипломатическим представителем РСФСР А. А. Иоффе польская сторона согласилась определить будущую границу Польши совместно с Украинской и Белорусской ССР. Это было равнозначно международному признанию республик и избавляло Россию от необходимости обсуждать с Польшей определение прямой границы с нею. Только накануне подписания Рижского договора обнаружилось, что на севере, в районе Витебска, оставался небольшой участок, где Польша непосредственно граничила с Россией. Это заставило срочно вносить изменения в текст договора[265]. Всего несколько лет спустя, в 1924 году, в связи с реформой административно-территориального устройства, последовавшей за образованием СССР и пересмотром рубежей между советскими республиками, Белоруссии была передана почти вся территория пограничной с Польшей Витебской губернии, за исключением нескольких уездов. Как видно из карты 1, опирающейся на данные минских архивов[266], этнографические аргументы, которые выдвигали белорусские власти, в ходе обсуждения этой границы взяли верх, несмотря на энергичные возражения руководства Псковской области, предупреждавшего об отрицательных последствиях подобного решения для местной экономики, и не менее упорное сопротивление со стороны отдела пограничной охраны, выступавшего против того, что, как ему казалось, угрожало единству контроля над советско-латвийской границей. Таким образом, действуя внутри советского пространства, РСФСР сознательно отказалась от общей границы с Польшей.

В ходе переговоров о создании Советского Союза республики, расположенные на периферии, сохраняли некоторые элементы суверенитета, тогда как остальные функции были переданы союзным властям. Красная армия и ОГПУ подчинялись Москве, которая в соответствии с Конституцией, принятой 31 января 1924 года, обладала монополией в вопросах войны и мира. При этом в области охраны границ роль республик и областей была велика.

Таким образом, республики в составе федерации представали в роли партнеров, которые в силу своего географического положения могли оказаться в авангарде национально-революционной борьбы за освобождение угнетенных народов. Они играли также роль буферных зон, защищавших советские границы. В середине 1920-х годов на западе РСФСР только Петроградская (Ленинградская) и Псковская области напрямую граничили с недавно получившими независимость Финляндией, Эстонией и Латвией. Что касается Литвы, то ее отделял от России и Белоруссии Грабский коридор, возникший в результате польского продвижения на северо-восток. Демаркационная линия по Днестру, являвшаяся единственной непризнанной границей на западе СССР, служила рубежом не для России, а для Украины.

Стремление порвать с имперским наследием и «великорусским шовинизмом», под которым Ленин подразумевал превосходство русских над другими народами, вело к тому, что в ходе мирных переговоров с соседними государствами большевики нередко делали широкие жесты и шли на территориальные уступки. Особенно демонстративный характер подобные действия носили в отношении восточных народов, что объяснялось стремлением большевиков подчеркнуть отказ от традиционного российского колониализма[267]. В результате Афганистану и Персии в знак дружбы было отдано по небольшой полоске земли в пограничных районах. Что касается передачи КВЖД Пекину, то этот вопрос вызвал разногласия; в конце концов передача была осуществлена не безвозмездно. На западных рубежах опыт Брест-Литовска стал примером того, как ослабленное, но нацеленное на экспансию государство может на время уступить территории, не отказываясь, однако, от экспорта революции в среднесрочной перспективе. В условиях завершения Гражданской войны и необходимости срочно восстанавливать разрушенную экономику торговые интересы также заставляли большевиков занять либеральную позицию в территориальном вопросе. Так, при подготовке мирного договора с Латвией Россия уступила Абренский уезд, являвшийся частью Псковской губернии. А на переговорах с Эстонией советская делегация согласилась уступить часть Кингисеппского уезда (участок шириной 10–20 км к востоку от реки Нарва) и Печорский уезд, которые ранее входили в состав Петроградской и Псковской губерний[268]. В обмен Россия получала склады в крупнейших балтийских портах, что позволяло надеяться на расширение европейской торговли, пострадавшей от введенной в 1918 году блокады побережья[269]. Правда, новая граница с Эстонией не устраивала военных. М. Д. Бонч-Бруевич, в 1919 году возглавлявший Полевой штаб РВСР и Главное геодезическое управление, видел в этих уступках угрозу территориальной безопасности: «За Петроград можно быть спокойным только в том случае: если мы владеем р. Паровой и переправами на ней; если неприятеля нет на восточном берегу Чудского и Псковского озер»[270]. Зато с политической точки зрения присутствие русского населения по другую сторону границы создавало благоприятную почву для коммунистической пропаганды.

В случае Финляндии территориальный вопрос был сложнее, а обоюдное недоверие – особенно сильным. В ходе переговоров о перемирии, а затем при подготовке Тартуского мирного договора обе делегации бились за каждую пядь земли. Чичерин, достойный наследник царской дипломатии, отказывался уступить порт Печенга (Петсамо) на Баренцевом море, в то время как финская делегация всячески настаивала на этом, ссылаясь на обещание, данное еще Александром II. Предметом споров являлась также Восточная Карелия, где Поросозерская и Ребольская волости выступали за присоединение к Финляндии, в то время как советские дипломаты считали, что перенос границы поставит под угрозу Мурманскую железную дорогу. Все эти взаимные претензии были частью процесса переговоров. Для большевиков главной ставкой в них являлся в действительности режим навигации в Финском заливе и военная нейтрализация островов. Выражая господствующую в Москве точку зрения, Я. К. Берзин, глава советской делегации в Тарту, ставил вопрос следующим образом: «Что для нас выгоднее – мир с Финляндией и открытое Балтийское море или сохранение Печенги?»[271] Тот факт, что новым государственным рубежом становилась прежняя административная граница между Выборгской и Петроградской губерниями, тоже пока не вызывал вопросов, хотя некоторые военные уже тогда полагали, что Петроград рискует оказаться слишком близко к границе (30 км). В отличие от финнов, большевики считали вопрос границ временным. Главным для них было продолжение борьбы с правительством, пришедшим к власти в Хельсинки. Финские коммунисты, нашедшие убежище на советской территории, получили поддержку со стороны Ленина и Чичерина при создании Карельской трудовой коммуны (июль 1920 года), а затем Автономной Карельской ССР (1923). Их лидер Эдвард Гюллинг мечтал об образцовой пограничной республике, которая стала бы форпостом будущей революции в Скандинавии[272]. Когда в 1921 году Финляндия в одностороннем порядке определила участок границы на Крайнем Севере, сместив его на восток, протесты Чичерина были направлены не столько на исправление этой ситуации, невыгодной для советских рыбаков в заливе Вайда-Губа, сколько на то, чтобы использовать инцидент в качестве аргумента в пропаганде против Хельсинки. Юлиан Мархлевский, участник переговоров в Риге и глава российской делегации в Центральной смешанной русско-финляндской комиссии (ЦСК), снисходительно насмехался над территориальным упорством «гиперборейских троглодитов»[273].

Вопреки тому, что можно было ожидать, примерно по тому же сценарию проходили – несмотря на еще большее взаимное недоверие – и советско-польские переговоры, предшествовавшие заключению Рижского договора. Разумеется, либеральный подход служил прежде всего инструментом политической пропаганды, например, когда после октября 1920 года Карл Радек использовал его, чтобы преуменьшить масштабы поражения. Более чем вольно обращаясь с фактами, большевики утверждали, что они подарили польским народным массам Холмский и Белостокский уезды, согласившись на то, чтобы граница проходила восточнее линии, предложенной лордом Керзоном 8 декабря 1919 года. Это были, однако, не просто показные заявления. Переписка А. А. Иоффе с членами Политбюро во время переговоров с Варшавой (1919–1921) позволяет увидеть, что на протяжении всего этого периода – до войны, во время максимального продвижения Красной армии в июле – августе 1920 года, наконец, в условиях ее поражения в октябре – территориальные притязания не стояли в центре советской политики[274]. Среди большевистских лидеров существовали разногласия и дискуссии, но они касались не границы, а вопроса о том, как эффективнее защитить революцию и обеспечить ее дальнейшую экспансию. Троцкий и Чичерин выступали за использование британского посредничества, тогда как Ленин и Бухарин продолжали верить в возможность немедленной советизации Польши[275]. Все они пытались – разными средствами – добиться демилитаризации Польши; при этом неоднократно возникала параллель с германо-французской границей. Хотя советская пропаганда непрестанно атаковала Версальский договор, пока большевики еще могли выдвигать условия в ходе переговоров с Варшавой, именно Версальская система нередко служила им примером при обсуждении таких вопросов, как репарации, разоружение, создание нейтральных зон между вчерашними противниками. Заметим также, что большевики, движимые идеями интернационализма, отнюдь не возражали против того, чтобы на территории Польши оставались крупные национальные меньшинства. Существование двух Белоруссий и двух Украин по разные стороны границы несло в себе потенциал национально-революционного ирредентизма, который большевики надеялись использовать в своих интересах. С этим связано создание двух подпольных коммунистических партий, украинской и белорусской, действовавших на востоке Польши и находившихся под контролем Киева и Минска[276].

На фоне серии урегулированных территориальных проблем выделяется бессарабский вопрос, остававшийся нерешенным. Это единственная утраченная территория, в отношении которой советская позиция оставалась неизменной в 1919–1940 годах. Стоит задуматься о том, почему советские руководители упорно отказывались признать осуществленную Румынией аннексию, тогда как в других случаях они демонстрировали способность идти на уступки[277]. Главной причиной такой несговорчивости было, по-видимому, то, что здесь речь не шла о новом государстве, возникшем на руинах Российской империи. С точки зрения большевиков, присоединение Бессарабии к Румынии не было связано с правом народов на самоопределение, а являлось скорее империалистической аннексией. Кроме того, стоит вспомнить об уроне, нанесенном румынской армией революционному движению: румынские войска участвовали в разгроме Советов в Венгрии и воспользовались Гражданской войной в России, чтобы занять Бессарабию.

Новые национальные единицы, возникшие в результате распада Российской империи, часто получали от большевиков желаемые территории. Это касалось как Украины и Белоруссии, которые в конце концов были включены в состав СССР, так и Финляндии и балтийских государств, сохранивших независимость вопреки надеждам большевиков превратить их в союзные республики. Здесь надо подчеркнуть необходимость рассматривать переговоры, проводившиеся в целях определения границ, как единое целое и отказаться от часто непреодолимого барьера между внутренней и внешней историей создания СССР. Так ли уж различны по своей природе переговоры между Москвой и, с одной стороны, Украиной и Белоруссией, а с другой – Эстонией или Финляндией? Разумеется, политическое равновесие могло в корне различаться, но национальные требования и вопросы, связанные с суверенитетом, волновали коммунистов не меньше, чем их политических противников. Схожими были и принципы организации переговоров, с одной стороны, между республиками, а с другой – между Россией и соседними государствами; в обоих случаях предусматривалось создание смешанных комиссий в целях определения границ, раздела и передачи собственности. Чтобы лучше понять «внешние» договоры, например Тартуский и Рижский, стоит изучать их параллельно с «внутренними» договорами, легшими в основу советской федерации[278].

В силу тех или иных тактических соображений некоторые страны (например, Белоруссия и прибалтийские государства) оказались в более выгодном с территориальной точки зрения положении. В 1920-е годы среди русских коммунистов начало расти недовольство по поводу излишней щедрости, проявляемой по отношению к другим народам при определении внутренних и внешних границ[279]. При этом стоит отметить, что возможности для арбитража существовали только в отношении внутренних споров. На случай разногласий, касающихся внутренних границ, в СССР были предусмотрены процедуры третейского суда, в котором главную роль должен был играть ЦИК СССР. Так, в апреле 1924 года, когда в ходе раздела бывшей Витебской губернии возник острый конфликт между Белорусской ССР и Псковской губернией, каждая из которых претендовала – в силу собственных причин – на две соседние зоны, расположенные вдоль латвийской границы, для поиска компромисса был назначен арбитр; он в целом поддержал доводы Белоруссии[280]. Совершенно иначе обстояло дело в случае международных границ. Поскольку Советская Россия не признавала Лигу Наций и не была, в свою очередь, признана этой международной организацией, возможность обращения туда в целях разрешения споров была исключена. Протесты, направленные в Совет Лиги Наций, например Финляндией в 1921 году, носили, таким образом, односторонний характер. В результате двусторонние споры длились до бесконечности: так, в отсутствие арбитра, способного принять решение вопреки разногласиям и попыткам затянуть процедуру, некоторые участки границы между СССР и Финляндией на Карельском перешейке оставались неразмеченными вплоть до второй половины 1930-х годов.

Создание в 1922 году Союза Советских Социалистических Республик в форме федерации стало следующим этапом в этом процессе строительства. Каждая нация-республика обладала границами, которые были определены в результате переговоров с соседними республиками и областями внутри единого политического, военного и экономического пространства. На западе речь шла об Украине и о Белоруссии на федеральном уровне, о Карельской и о Молдавской АССР уровнем ниже. Территориальные уступки, сделанные при заключении договоров, по-видимому, способствовали использованию в дальнейшем в отношениях с соседними странами «Пьемонтского принципа», о котором, со ссылкой на опыт объединения Италии, мечтали большевики. Поэтому в последующие годы пограничные советские республики активно «заигрывали» с национальными меньшинствами, проживавшими в соседних с ними странах. Советские рубежи, особенно на западе, являлись, таким образом, скорее фронтовой зоной, чем барьером. Видя в них результат временного прекращения военных действий, большевики воображали не одну, а несколько пограничных линий. В то время как одна из них очерчивала внутренние области, представавшие в роли священного пространства, колыбели революции, другие проводились с учетом этнического состава населения сопредельных территорий и в надежде на экспансию революционного движения. Уступка территорий во имя успеха революции оставалась при этом правилом независимо от результатов военных действий. Относительное безразличие к территориальному вопросу сопровождалось зато особым вниманием, с одной стороны, к охране рубежей от антисоветских вылазок, а с другой – к возможности вмешиваться в дела соседних стран. Предметом главной заботы со стороны большевиков являлась нейтрализация пограничной зоны.

Пограничная зона как общий метод утверждения суверенитета

Логично будет задаться вопросом о том, не ослаб ли первоначальный революционный порыв при переходе к новой экономической политике и попыткам обеспечить мирное сосуществование с капиталистическими странами. Идея, согласно которой большевистская политика несла в себе потенциал «нормализации», кажется тем более убедительной, что российских революционеров, превратившихся в государственных деятелей, волновали отчасти те же проблемы, что и их классовых врагов. Более того, вопросы, связанные с завершением военных действий, можно было решить только совместно с соседними государствами. Помимо подготовки мирных договоров, необходимо было контролировать потоки беженцев, бороться с эпидемиями, обеспечивать минимальное сотрудничество в области правопорядка и борьбы с бандитизмом[281]. Идеологическая война, в которой классовые конфликты переплетались с национальными, постепенно затухала, хотя и не прекращалась полностью, и на этом фоне в пограничных районах делались попытки выстроить добрососедские отношения.

Эти попытки осуществлялись в масштабах пограничной (приграничной) полосы. В случае большевиков данное понятие восходило к периоду Гражданской войны, когда временными рубежами советского государства служили фронты. С 1918 года там находилось несколько отрядов солдат-пограничников, задачей которых было бороться с бегством капиталов, то есть с попытками дореволюционных элит вывезти золото и драгоценности[282]. Документы Красной армии, ЧК и пограничных войск позволяют увидеть семантический сдвиг, в ходе которого «прифронтовая полоса» превращается в «приграничную полосу». Понятие охраны приграничной полосы присутствовало уже в Декрете об учреждении Пограничной охраны от 28 мая 1918 года, притом что сами границы еще не были установлены[283].

В момент окончания войны эти территории привлекали к себе самое пристальное внимание, ведь здесь следовало обеспечить мир и общественный порядок, наладить одновременно сотрудничество с соседним государством и наблюдение за ним. О том, каким суверенитетом обладало каждое государство, можно судить по повседневности и всем формам рутинных взаимодействий в пограничье. Гражданами какой страны считали себя их жители? Вопрос стоял самым конкретным образом, и соперничество проявлялось во множестве деталей: деньгах, которые были в ходу у местных жителей, способности полиции или милиции гарантировать порядок, компетенциях суда, таможенном контроле, административных процедурах. Так, поддержка, которую оказали советские власти расследованию, начатому еврейскими общественными организациями в целях сбора документов о погромах времен Гражданской войны, способствовала положительному отношению еврейского населения местечек к коммунистам как к единственным, кто был готов их защитить и восстановить справедливость. К 15 марта 1921 года в Мозырском уезде на границе БССР и Польши были собраны показания 3600 жертв погромов[284]. Кроме того, весной 1921 года местным властям было поручено составить акты, фиксирующие материальный ущерб, нанесенный жителям в результате установления новой границы. Таким образом, советский режим выступал в роли защитника интересов крестьян, якобы ограбленных польским государством; Москва обещала вынести этот вопрос на обсуждение смешанной советско-польской комиссии.

Впрочем, подобные сигналы оставались слишком слабыми, учитывая масштабы царившего хаоса и неспособности властей контролировать пограничье. Советскому червонцу было трудно потеснить доллар, который и в 1923 году продолжал использоваться в Минске для покупки контрабандных товаров[285]. Новая европейская граница Страны Советов оставалась пространством, в котором продолжалась Гражданская война. Насилие принимало здесь разнообразные формы, не достигая, однако, тех масштабов, которые характеризовали весной 1921 года подавление Кронштадтского восстания и войну большевиков с крестьянством, закончившуюся кровавыми военными операциями, в частности на Тамбовщине.

На границе речь шла о маленькой подспудной войне, «герилье», состоящей из отдельных атак и ответных карательных операций, с ежедневно пополняющимся списком убитых и раненых. Замирение пограничных районов означало необходимость ликвидировать вооруженные отряды, которые, не признавая границ, умело использовали поддержку по обе стороны рубежей. Советский режим сталкивался с бесчисленными антибольшевистскими формированиями: от украинских войск под командованием С. В. Петлюры и Ю. О. Тютюнника до партизанских отрядов, созданных С. Н. Булак-Балаховичем и Б. С. Пермикиным (Перемыкиным) на белорусской границе. Немало забот доставляла и базировавшаяся в Польше армия Б. В. Савинкова, а также отряды повстанцев в Восточной Карелии. В лесах прятались и многочисленные крестьяне, которые бежали туда в годы Гражданской войны от реквизиций и мобилизаций и отказывались сложить оружие. Наконец, широкий размах приобрел бандитизм, опиравшийся в том числе на новые возможности, которые дарила контрабанда. Насилие было частью повседневной жизни этих районов, и его ликвидация требовала сотрудничества.

В ходе подготовки соглашений о перемирии и мирных договоров была сделана попытка наладить совместное управление пограничьем. В качестве решения виделось, как в других регионах Европы, создание нейтральных, а затем демилитаризованных зон[286]. Первая нейтральная зона была установлена сроком на два года в рамках советско-эстонского мирного договора, подписанного в феврале 1920 года (карта 2). Контуры нейтральной зоны были определены в приложении к договору и обозначены штриховкой на сопровождающей его карте:

Районы, подвергшиеся, по предложению советской стороны, нейтрализации, ранее являлись частью российских административных единиц, отныне уступленных независимой Эстонии. В них запрещалось держать войска, кроме «необходимых для пограничной службы и охраны порядка»[287]. Под запретом находилось также строительство укреплений, наблюдательных пунктов, авиабаз, военных сооружений и складов, а также размещение военных кораблей на пограничных озерах.

Эта статья договора с Эстонией, отсылавшая к уже упомянутым выше опасениям Бонч-Бруевича, позволяет понять советские приоритеты. Речь шла прежде всего о демилитаризации зоны по другую сторону границы с целью гарантировать ненападение и соблюдение договора в момент, когда большевикам были нужны войска для отправки на другие фронты.

Демилитаризация пограничной зоны была, впрочем, всего лишь дополнительным механизмом, использовавшимся для обеспечения безопасности в рамках общей логики разоружения соседних территорий. Все договоры, подписанные в 1920–1921 годах, предусматривали разоружение иностранных и враждебных сил на сопредельных территориях и создание с этой целью смешанных наблюдательных комиссий. В связи с этим в последующие годы советские дипломаты постоянно настаивали на усилении контроля над русскими эмигрантскими организациями, действовавшими за рубежом.

Стремление точно определить территорию буферной зоны наблюдалось и в ходе переговоров с финнами и поляками. Правда, созданная в данном случае система была изначально менее асимметричной.

Советско-польское перемирие, подписанное 4 декабря 1920 года, предусматривало создание нейтральной зоны шириной десять километров по обе стороны от линии перемирия; при этом выделялась трехкилометровая полоса, в отношении которой действовали еще более строгие правила. Несмотря на то что эта зона была ликвидирована 6 aпреля 1921 года в результате подписания Рижского договора, ее короткое существование оставило после себя следы. Так, и год спустя в документах встречаются упоминания деревень, расположенных в нейтральной зоне[288]. Эта полоса отличалась рядом особенностей. Она не была интегрирована в советское административное пространство: вместо советов и исполкомов, представлявших собой местные органы власти на всей остальной территории, здесь действовали революционные комитеты – временные органы власти, олицетворявшие дух Гражданской войны. Пограничные железнодорожные станции, например в Негорелом, находились под совместным контролем польских и советских отрядов. Теоретически предусматривалась и координация борьбы с двумя важнейшими проблемами, характерными для этих районов: бандитизмом и дезертирством. В действительности, однако, бандиты использовали нейтральную полосу по другую сторону границы в качестве убежища благодаря отсутствию правовых механизмов, которые позволяли бы органам правопорядка преследовать преступников на территории соседнего государства.

Надо заметить, что повседневный опыт функционирования нейтральной зоны заключался не столько в сотрудничестве, сколько в энергичных протестах по поводу взаимных попыток вмешаться в дела соседа. Каждое из государств по-своему толковало условия перемирия. Ссылаясь на запрещение держать здесь военные силы, осуществлять реквизиции и насилие в отношении мирного населения и враждебные акты в отношении соседнего государства, поляки протестовали против продразверстки, проводимой вооруженными отрядами в деревнях советской нейтральной зоны, а также против революционной пропаганды, носившей, на их взгляд, антипольский характер. Со своей стороны, советские представители вели тщательный учет деятельности банд, базировавшихся на территории польской нейтральной зоны. Они собирали сведения о количестве их членов, именах главарей, деталях совершенных нападений. Каждый акт, направленный против коммунистов, советских служащих и членов отрядов, занимавшихся продразверсткой, тщательно фиксировался. Собранные сотрудниками разведки в нейтральной зоне сведения затем пересылались в обоих направлениях.

Эта информация послужила поводом для не отличавшейся любезностью переписки. Данные о положении в нейтральной зоне, поступавшие из местных революционно-военных комитетов и из отдела по борьбе с бандитизмом штаба Минского военного округа, напрямую использовались дипломатами для составления нот протеста, которые, таким образом, содержали чрезвычайно подробную информацию об именах и местах действия бандитов[289]. Эти документы, по тону напоминавшие полицейские донесения, очерчивали опасную зону вдоль границы. Та детальность, с которой они описывали происходившее по польскую сторону границы, неизменно задевала самолюбие поляков, ревностно отстаивавших свой суверенитет. Так, 11 aпреля 1921 года, когда советская деревня была охвачена восстаниями крестьян, которые отныне, после победы над «белыми», видели в большевиках врагов, отбирающих у них хлеб, Чичерин адресовал Варшаве ноту, в которой указывалось, что в Несвиже расположена штаб-квартира белорусского контрреволюционного комитета Булак-Балаховича и Пермикина, что банды совершают вылазки из Барановичей, Несвижа и Лунинца, а к югу действуют отряды петлюровцев, базирующиеся в Oстрове, Ровно и Шепетовке[290]. Подобным образом в ноте от 16 апреля правительство Украинской ССР выражало озабоченность многочисленными антисоветскими вылазками и отмечало, что в Тарнополе идет формирование вооруженных подразделений, а штабы петлюровских банд готовят вылазки на приграничные территории Советской Украины к югу от Ровно. Оно протестовало против поддержки этих контрреволюционных сил польскими властями.

Эти сведения использовались также для мобилизации жителей пограничных районов. Так, местным властям, в первую очередь милиции, было поручено путем собраний и публикаций в печати оповещать население о содержании протестов, направляемых Польше в связи с нарушениями Рижского договора[291]. Эти дипломатические и пропагандистские усилия в пограничной зоне использовались Чичериным, чтобы требовать высылки с польской территории всех руководителей организаций Савинкова и Булак-Балаховича, а также украинских лидеров, в первую очередь Петлюры и Тютюнника, которых он обвинял в использовании ими Польши в качестве тыловой базы для своей антисоветской деятельности[292].

На советско-финской границе процесс территориализации пограничной зоны пошел еще дальше. Предложение создать нейтральную зону прозвучало с финской стороны уже в 1920 году, в ходе первых переговоров о перемирии. Речь шла о том, чтобы превратить территорию Восточной Карелии до Мурманской железной дороги (присоединения которой требовали некоторые политические силы Финляндии) в демилитаризованную зону. Советская делегация отвергла этот проект как носящий излишне односторонний характер, но признала целесообразным создание нейтральной десятикилометровой полосы по обе стороны границы. Ее ширина должна была быть больше в местах, вызывавших наибольшие споры: на территории Ребольской и Поросозерской волостей, где карельские активисты вели агитацию за присоединение к Финляндии.

Буферная зона, создание которой было предусмотрено статьей 37-й договора и возложено на Центральную смешанную русско-финляндскую комиссию, была в конце концов определена в большой спешке весной 1922 года. Это был момент, впоследствии неоднократно повторявшийся, когда советские власти были охвачены страхом по поводу границы. К трудностям, связанным с подавлением восстания в приграничных селениях Восточной Карелии зимой 1921–1922 годов, добавился – в связи с конференцией, собравшей 13–17 марта в Варшаве представителей Латвии, Эстонии и Финляндии, – страх перед возможным возникновением враждебного блока соседних государств. Именно в этой обстановке 1 июня 1922 года была подписана конвенция, определившая контуры двух параллельных зон, шедших от Северного Ледовитого океана до Ладожского озера. Предусматривалось, что их ширина составит в зависимости от участков от 10 до 16 км по каждую сторону границы, но на деле, как показывает приложенная к договору карта, они были больше (карта 3).

Эти зоны подлежали демилитаризации; исключение должны были составить пограничники (не более 2500 с каждой стороны) и около сотни милиционеров и полицейских. Эти цифры были определены в ходе совещаний в Министерстве внутренних дел Финляндии с участием комендантов пограничных районов. Они установили следующие минимальные/максимальные показатели для каждого участка границы: Салми – 200/300 человек, Йоэнсуу – 60/150, Кайнуу – 120/250, Лапи – 100/150, Петсамо – 50/200, перешеек – 200/300, то есть в общей сложности 730/1350 пограничников, не считая запаса численностью 880 человек. Таким образом, лучше всего с финской стороны должна была охраняться граница в районе Карельского перешейка, где на один километр приходилось от двух до трех пограничников[293]. Переговоры стали, кстати, поводом для первого обсуждения того, что следовало подразумевать под «военизированной организацией». Этой дискуссии суждено было продолжаться на всем протяжении 1920-х годов, когда советская сторона будет требовать разоружения добровольческих дружин «шюцкоров» (Schutzkorp), а финны будут настаивать на включении в подсчеты комсомольцев[294]. Впоследствии эти дебаты вспыхнут также в ходе работы комиссии по подготовке конференции о разоружении в Женеве; по мере развития военизированных и фашистских организаций в Европе они превратятся в широкую международную дискуссию, в которой советские дипломаты будут играть чрезвычайно активную роль[295].

Текст соглашения стал результатом безусловного успеха советской стороны. А posteriori советские дипломаты рассматривали его в качестве «документа против финско-карельского активизма»[296]. Финские шюцкоры и советские добровольцы не могли приближаться к границе ближе чем на три километра и объединять силы нескольких патрулей. Кроме того, финское правительство брало на себя обязательство удалить из приграничной зоны руководителей вооруженной борьбы в Восточной Карелии и карельских беженцев, способных носить оружие, за исключением тех, кто жил там с семьями или ранее продемонстрировал свое миролюбие. Советское полпредство в Хельсинки впоследствии прилагало значительные усилия, с тем чтобы проверить выполнение этого условия. 15 июля Министерство внутренних дел Финляндии попросило губернаторов приграничных областей установить число беженцев и применить высылку в отношении упомянутых в конвенции категорий. В начале сентября с мест поступила информация о том, что за исключением Kуусамо, беженцев в пограничной зоне больше не было. Советская сторона, однако, не считала вопрос решенным. По поручению правительства, на которое давило советское полпредство, 23 сентября финское МВД составило подробную промеморию о причинах затягивания высылки карельских беженцев из пограничных территорий.

[263] Несмотря на недолгое существование Литбела (до 1919 года), от него осталось двойное наследие: во-первых, создание Белорусской ССР, представители которой вдохновлялись некоторыми из идей лидеров Литбела, находившихся в эмиграции, в том числе проектом аграрной реформы; во-вторых, советская помощь независимой Литве в ее конфликте с Польшей. См. об этом: Snyder T. The Reconstruction of Nations. Poland, Ukraine, Lithuania, Belarus, 1569–1999. New Haven: Yale University Press, 2003. P. 60–63.

[264] Borzecki J. The Soviet-Polish Peace of 1921. P. 20.

[265] Ibid. P. 218.

[266] НАРБ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 347.

[267] ДВП СССР. Т. 4, повсюду.

[268] Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных с иностранными государствами / Под ред. А. В. Сабанина, В. О. Броуна. М.: Изд. НКИД, 1935. Вып. I–II: Действующие договоры, соглашения и конвенции, вступившие в силу до 1 января 1925 г. С. 216–218.

[269] Там же. С. 229.

[270] Бонч-Бруевич M. Д. Вся власть Советам. М.: Воениздат, 1964. С. 332.

[271] AВП РФ. Ф. 0135. Оп. 3. П. 1. Д. 103. Л. 3–5 (цит. по: Рупасов A. И., Чистиков А. Н. Советско-финляндская граница. С. 67).

[272] Baron N. Soviet Karelia. Politics, Planning and Terror in Stalin’s Russia, 1920–1939. London; New York: Routledge, 2007. P. 21.

[273] Цит. по: Рупасов A. И., Чистиков А. Н. Советско-финляндская граница. С. 77–78.

[274] Польско-советская война 1919–1920. Ранее не опубликованные документы и материалы: В 2 ч. / Под ред. И. И. Костюшко. М.: Институт славяноведения и балканистики РАН, 1994.

[275] Костюшко И. И. Попытка советской России в 1920 г. разрушить версальскую систему мира // Восточная Европа после Версаля / Под ред. И. И. Костюшко. СПб.: Алетейя, 2007. С. 167.

[276] Координацией деятельности коммунистов в Польше также занималось Польское бюро, созданное в момент Советско-польской войны. См. об этом: Костюшко И. И. Польское бюро ЦК РКП(б), 1920–1921 гг. М.: Институт славяноведения РАН, 2004.

[277] Мы располагаем чрезвычайно скудным количеством источников и исследований, посвященных бессарабскому вопросу. Работа Николаса Димы (Dima N. From Moldavia to Moldova: The Soviet-Romanian territorial dispute. Boulder: East European Monographs – Columbia University Press, 1982) была написана до открытия архивов. Документы, опубликованные в сборниках: Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М.: Международные отношения, 2000. Т. 1: 1917–1934; Бессарабия на перекрестке европейской дипломатии. Документы и материалы / Авт. и сост. В. Н. Виноградов, М. Д. Ерещенко, Т. А. Покивайлова, Л. Е. Семенова; отв. ред. В. Н. Виноградов. М.: Индрик, 1996, содержат мало информации о том, что двигало советской стороной.

[278] Hirsch F. Towards an Empire of Nations: Border-Making and the Formation of «Soviet» National Identities // Russian Review. 2000. № 2. P. 201–226.

[279] Mартин Т. Империя «положительной деятельности»: нации и национализм в СССР, 1923–1939 / Пер. с англ. О. Щелоковой. М.: РОССПЭН, 2011. С. 70.

[280] НАРБ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 347. См. также карту 1.

[281] Homelands. War, Population and Statehood in Eastern Europe and Russia, 1918–1924 / Ed. N. Baron, P. Gatrell. London: Anthem Press, 2004.

[282] По поводу рождения и эволюции советского пограничного корпуса позволю себе сослаться на собственную статью: Dullin S. Les protecteurs. Le rôle des gardes-frontières dans la surveillance des frontières occidentales de l’URSS (1917–1939) // Frontières du communisme… Оp. cit. Р. 379–405.

[283] РГАСПИ. Фонд Ф. Э. Дзержинского (76). Оп. 3; Пограничные войска СССР, 1918–1928. Сборник документов и материалов / Под ред. А. И. Чугунова и др. М.: Наука, 1973; Декреты Советской власти. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1959. Т. 2. С. 331.

[284] НАРБ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 671. Об истории этого широкого расследования погромов 1918–1922 гг. см.: Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны. 1918–1922 / Отв. ред. Л. Б. Милякова; отв. сост. И. А. Зюзина и др. М.: РОССПЭН, 2007. См. также: Chopard Th. La martyre de Kiev. 1919. L’Ukraine en révolution entre terreur soviétique, nationalisme et antisémitisme. Paris: Éd. Vendémiaire, 2015.

[285] Пясецкий С. Любовник Большой Медведицы.

[286] Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций. С. 57, 91, 119.

[287] На территории обеих зон отряды вооруженных сил (полиции и пограничников) не должны были превышать 500 человек, что соответствовало 40 человекам на одну версту границы в первые шесть месяцев и 30 – в последующий период.

[288] НАРБ. Ф. 693. Оп. 1. Д. 1. Л. 24; НАРБ. Ф. 6. Оп. 1. Д. 18a. Л. 2.

[289] НАРБ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 671.

[290] Ноты российского и украинского правительств следовали одна за другой: 11 и 16 aпреля, 3 и 26 мая, 4 июля; в ответных заявлениях польская сторона все отрицала (19 апреля, 23 мая): ДВП СССР. Т. 4. С. 62, 96, 139, 203.

[291] Приказы НКВД, Минск // НАРБ. Ф. 1715. Оп. 2. Д. 35.

[292] Нота от 4 июля 1921 г. // ДВП СССР. Т. 4. С. 208.

[293] Рупасов А. И., Чистиков А. Н. Советско-финляндская граница. С. 109.

[294] В середине 1920-х годов в пограничной зоне насчитывалось около 2 тысяч членов добровольческих дружин, сформированных из местного гражданского населения.

[295] Этот вопрос отчасти затронут в: Дюллен С. Сталин и его дипломаты. Советский Союз и Европа. 1930–1939 гг. / Пер. с фр. Э. Кустовой. М.: РОССПЭН, 2009.

[296] Цит. по: Рупасов А. И., Чистиков А. Н. Советско-финляндская граница. С. 115.