Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

1924 год редко упоминается в историографии в качестве основополагающего момента советской истории. Возможно, таков удел государств, рожденных революциями: их хронология не подчиняется ритму истории государственных институтов и права. В случае СССР в качестве поворотных моментов обычно называют 1920–1921 и 1927–1928 годы. Первая веха соответствует провалу проекта экспорта революции, началу НЭПа и сближения с Европой. Второй рубеж, 1927–1928 годы, связан с именем Сталина, который, сосредоточив власть в своих руках, взял курс на «великий перелом». Поскольку в СССР государство нельзя было помыслить отдельно от партии, исследователи всегда в первую очередь рассматривали хронологию решений, принятых партийным руководством. Лишь в недавних работах, посвященных национальному вопросу и потому уделяющих особое внимание формированию союзной территории, 1924 год стал упоминаться в качестве поворотного. Этого подхода придерживаюсь и я. 1924 год не только начался со смерти Ленина. Это был год создания советского государства с его федеральной и институциональной структурой, с союзной конституцией. Одновременно укреплялись и шаткие позиции СССР на международной арене, в частности благодаря установлению дипломатических отношений с Францией и Великобританией. К чему вело постепенное вживание большевиков в роль государственных деятелей?

Следует уточнить, что моей целью вовсе не является возвращение к традиционной дуалистической концепции, противопоставлявшей, с одной стороны, революционный проект, его сторонников и деятелей Коминтерна, а с другой – государственные интересы, отстаиваемые советскими дипломатами и военными. Преимуществом изучения границ является то, что здесь переплетались такие направления политики, которые в других сферах осуществлялись автономно; это заставляло различные учреждения работать вместе или параллельно. Граница по определению является пространством, где утверждается государственный суверенитет, и в то же время формы использования рубежей могут многое сказать об эволюции политического режима.

В своем исследовании Андреа Чэндлер ставит вопрос о связях между большевистским, а затем сталинским проектом общества и закрытостью страны[365]. Она полагает, что изоляционизм объяснялся прежде всего советской экономической доктриной. Уже в 1921–1922 годах важнейшую роль, на ее взгляд, играло сохранение государственной монополии на внешнюю торговлю, обрекавшее на нелегальность значительную долю экономических связей с заграницей. Как было показано в предыдущей главе, многие «инстинкты», свидетельствовавшие о недоверии и стремлении к контролю, действительно сформировались в эти годы. Тем не менее советская политика в пограничной зоне тогда еще не сводилась к идее «острова» и полной закрытости. В чем она состояла и насколько отличалась от политики соседних государств? Мы начнем поиск ответа на эти вопросы с рассмотрения противоречивых результатов волюнтаристских проектов Москвы, стремившейся превратить приграничные районы в образец для ближнего зарубежья. Затем мы остановимся на том, как военные и дипломаты использовали идею, согласно которой граница находится под угрозой и ее следует сделать нерушимой. Наконец, будет рассмотрен вопрос о том, каким образом ключевое понятие надежности уже на ранних этапах стало основой для репрессий, осуществляемых по территориальному принципу.

Большевики были склонны рассматривать пограничные зоны в качестве единого целого и стремились реализовать там один и тот же проект. Однако, как мы не раз в этом убедимся, различия на местах могли быть весьма существенными. Так, пустынная, отрезанная от мира Восточная Карелия сильно отличалась от Карельского перешейка, где благодаря близости Ленинграда активно развивались промышленность и культура. Крым, еще со времен Екатерины II символизировавший новую Россию и привлекавший многочисленных переселенцев, имел мало общего с «кресами» – бедными, перенаселенными, неспокойными краями, поставлявшими мигрантов и на запад, и на восток. В географии добровольных, а затем принудительных переселений это наследие не было полностью забыто.

Граница как витрина

В Восточной Европе государственные рубежи никогда не соответствовали четким национальным границам. Кроме того, периферийные районы новых государств не только относились к числу наиболее пострадавших в ходе войны, но и считались отсталыми по сравнению со всей остальной территорией. Поэтому их интеграция и одновременно утверждение государственного суверенитета на окраинах были приоритетом для всех стран этого региона. Так, в Румынии акцент делался на «национализации» территории. Следуя французской модели национальной ассимиляции, Бухарест проводил политику румынизации недавно присоединенных областей. Однако введение в Бессарабии и Буковине румынского языка в качестве обязательного в школах и в университете в значительной мере потерпело неудачу[366]. Получив Подкарпатскую Русь, традиционно находившуюся под венгерским влиянием, правительство Чехословакии стало проводить политику приоритетных инвестиций и поощрять переселение сюда чехов. Оно стремилось таким образом вырвать эту область из-под влияния соседнего государства и интегрировать ее в национальную территорию. Схожей тактики придерживался и Государственный совет Финляндии. В целях преодоления экономического отставания восточных окраин здесь с 1923 года проводилась политика ускоренного развития Карелии. Она сопровождалась мерами по укреплению патриотического духа, целью чего было сделать невозможным пересмотр границы. Так, в 1924 году ассоциация, занимавшаяся поддержкой финского национального самосознания, начала издавать ежемесячный журнал Rajaseutu, одна из задач которого состояла в воспитании из жителей перешейка защитников финского национального самосознания[367]. После окончания конфликта с Советской Россией правительство Польши поощряло переселение семей ветеранов этой войны в восточные районы (кресы). «Осадники» получали там участки земли; их присутствие позволяло укрепить польский суверенитет в этих областях, а также создать – в непосредственной близости от противника – образцовые с точки зрения лояльности поселения. В связи с этим можно вспомнить и о военных колонистах, которых в Чехословакии селили вдоль венгерской границы. Повсюду, таким образом, шло физическое и символическое освоение приграничных районов.

Не был исключением и Советский Союз, который с 1924 года стремился укрепить свой государственный суверенитет. Однако «витрина», создаваемая им на границе, отличалась рядом особенностей. Основное внимание там уделялось не столько патриотизму, сколько подрывной теме национальной идентичности. Советское руководство строило свою политику в приграничных районах в большей степени на идеологическом, чем этническом отличии. А главное, эта политика скорее вела к выделению пограничья, чем к его интеграции с остальной территорией.

20 июня 1931 года, характеризуя в письме Аристиду Бриану национальные и ирредентистские процессы на границах СССР, поверенный в делах Франции в Москве Жан Пайяр употребил техническую метафору[368]: «По краям советской территории белорусскому, молдавскому, армянскому меньшинствам дается статус автономий. Это делается в расчете на то, что они станут центрами притяжения на периферии и, подобно магнитам, будут действовать на инородческое население соседних государств, не отличающихся этническим единством, готовя тем самым будущие присоединения в рамках растяжимого до бесконечности Союза»[369]. Уже в 1924 году в провидческой статье, опубликованной в Foreign Affairs, Роберт Келли подробно проанализировал политику, которую сами большевики в память об истории объединения Италии определяли как «пьемонтский принцип»[370]. Терри Мартин считает, однако, что этот принцип играл второстепенную роль, а создание территорий на этнической основе, описанное во второй главе этой книги, и переход к политике коренизации в 1923 году определялись задачами внутренней политики. Возможность влиять на национальные меньшинства по другую сторону границы в лучшем случае была дополнительным аргументом в пользу той особенности большевиков, которую этот исследователь называет «этнофилией». Тем не менее он не исключает того, что в определенные моменты верх могли брать внешнеполитические соображения. Так, решение о территориальном укреплении Белоруссии, принятое Политбюро в ноябре 1923 года, совпало с началом более воинственной политики в отношении Польши и попытками спровоцировать восстание среди украинского и белорусского меньшинств в этой стране. Аналогичным образом создание ex nihilo Молдавской АССР в составе Украинской ССР в 1924 году нельзя объяснить иначе чем стремлением использовать пьемонтский принцип в отношении Бессарабии. К этому следовало бы добавить до сих пор, к сожалению, почти не изученный вопрос о влиянии создания Туркменской и Узбекской ССР на антиколониальное движение в британских колониях. Возникновение республик в конце 1924 года вызвало в прессе антисоветскую кампанию, направленную против национального аннексионного ирредентизма: его воплощением, по мнению Лондона, грозили стать эти республики для британских колониальных окраин[371].

Моей целью здесь является развить предположение Терри Мартина о значении, которое могла иметь внешняя стратегия национальной и революционной «витрины». Прежде всего нам предстоит найти недостающее звено между советской стратегией дестабилизации ближнего зарубежья и политикой защиты национальных меньшинств, проводимой Лигой Наций[372]. Советская Россия, подвергшаяся остракизму со стороны стран-победительниц, не подписывала мирные договоры, завершившие Первую мировую войну, и не была членом Лиги Наций, которую она рассматривала в качестве «управляющего делами» крупных империалистических держав. Россия находилась в положении соперника-аутсайдера. Проявляя значительный интерес к работе женевской организации и к стимулированной ее созданием тенденции к интернационализации, то есть превращению таких вопросов, как положение меньшинств, в предмет обсуждения на международном уровне, она стремилась при этом подчеркнуть противоречия в действиях Лиги Наций и составить ей конкуренцию. Такая позиция наглядно проявилась в вопросе защиты прав меньшинств.

Этот вопрос, однако, был, казалось бы, не самым подходящим поводом для советских выступлений. Подавление восстания, вспыхнувшего в ноябре 1921 года в полутора десятках деревень в Восточной Карелии, превратило Советскую Россию в обвиняемую на международной арене. В Совет Лиги Наций поступила жалоба на нарушение Москвой принципов автономии. На рассмотрение Постоянной палаты международного правосудия в Гааге был вынесен вопрос о том, являются ли статьи 10 и 11 советско-финского мирного договора, касающиеся автономии Восточной Карелии, международным обязательством со стороны СССР. В апреле 1923 года Палата вынесла решение о неподсудности, ссылаясь на то, что Советский Союз не подписывал иных международных соглашений, кроме двустороннего договора[373]. За этим последовала публикация противоречащих друг другу изданий: «белой книги» в Хельсинки и «красной книги», подготовленной Наркоминделом. С точки зрения Москвы, чей тон и действия отличались значительной свободой, карельский вопрос являлся ее внутренним делом и не касался международного сообщества, контролируемого странами-победительницами.

Этот эпизод, однако, не помешал Советской России год спустя выступить в выгодной для себя роли защитницы национальных меньшинств в Восточной Европе. Для этого существовал ряд благоприятных предпосылок. Во-первых, политика белорусизации и украинизации, проводимая соответственно в БССР и УССР, производила хорошее впечатление на зарубежных сторонников предоставления меньшинствам автономии. Во-вторых, новая процедура подачи жалоб, введенная в Лиге Наций 5 сентября 1923 года, вызвала поток петиций на имя Совета, который поручал рассмотрение каждого случая трем своим членам. В 1924 году пика достигли жалобы от немецких и еврейских меньшинств, а также, в меньшей степени, от украинских организаций; все они жаловались на действия польского и румынского правительств, которые были связаны условиями соглашений о меньшинствах, сопровождавших Версальский мирный договор[374]. Обвинения в адрес Варшавы и Бухареста транслировались Германией и СССР, которые со времен Рапалло поддерживали отличные отношения и были одинаково враждебно настроены по отношению к Версальскому договору. На советско-британской конференции, открывшейся после установления дипломатических отношений между двумя странами, советская сторона выступила в роли главной защитницы права на самоопределение и заявила о намерении бороться за равенство народов в Европе[375]. Эти заявления были растиражированы советской и коммунистической прессой. Москва поддержала федеративный принцип при строительстве югославского государства и выступила в защиту Болгарии и ее прав на Добруджу. Критикуя Лигу Наций за то, что та отстаивала интересы государств в ущерб национальным меньшинствам, СССР представлял себя в роли защитника последних. В качестве примеров нарушения права на суверенитет приводились случаи, затрагивавшие советские интересы: прежде всего речь шла об украинском населении Восточной Галиции и жителях Бессарабии, которым румынское правительство отказывало в праве на референдум. Эти два случая, в которых Москва разыгрывала одновременно карту интернационализации и национального восстания, заслуживают того, чтобы остановиться на них подробнее.

С советской точки зрения Восточная Галиция являлась украинской территорией, незаконно переданной Польше, которая не соблюдала автономию этого региона, несмотря на соответствующее решение сейма, принятое 26 сентября 1922 года. Большевики склонялись к тому, чтобы взять на вооружение националистические аргументы Евгения Петрушевича, уроженца австро-венгерской Галиции, адвоката, еще до 1914 года ставшего депутатом Галицкого сейма. Находясь в изгнании в Вене, он возглавил Западно-Украинскую народную республику после провала ее недолгого союза с Украинской народной республикой (УНР) Симона Петлюры. Петрушевич активно боролся против окончательного включения в состав Польши Восточной Галиции, имевшей временный статус. Дело в том, что граница, возникшая в результате победы Пилсудского над Красной армией, не была закреплена Версальским мирным договором. Присоединение Восточной Галиции Польшей ставило под вопрос линию Керзона, основанную на этническом принципе, и потому вызывало многочисленные возражения на международном уровне. Тем не менее на конференции послов, состоявшейся 15 марта 1923 года, верх взяла французская точка зрения – этот регион был окончательно передан Польше с рекомендацией предоставить ему в силу особых «этнографических условий» режим автономии[376].

Из-за невозможности продолжать борьбу на дипломатическом фронте украинцы перешли к повстанческим действиям[377]. Расценив принятое в марте решение как предательство со стороны союзников, украинские организации в изгнании обратились за помощью к Берлину и Москве. Как об этом свидетельствует принятая 13 ноября 1923 года резолюция Политбюро, именно тогда было увеличено советское финансирование украинского национального движения:

Речь шла о настоящей стратегии, направленной на проникновение в русско-украинские политические и повстанческие круги. ГПУ достаточно легко удавалось установить там контакты, как свидетельствуют упомянутые в процитированном выше документе имена. Юрий Тютюнник, один из самых известных атаманов Гражданской войны, во времена Петлюры сражался с большевиками во главе группы войск УНР, а после 1921 года, находясь на территории Польши, продолжал приграничные атаки против Советской России. Будучи арестован летом 1923 года, он согласился сотрудничать с ГПУ. Уроженец Буковины Алексей Геровский, правовед, эксперт по австро-венгерским вопросам в российском Временном правительстве, после революции жил в Подкарпатской Руси, где выступал за защиту православной и русской идентичности от чешского влияния, пока в 1927 году его не выслали в Сербию и не лишили чехословацкого гражданства. Казачий генерал Владимир Сидорин в годы Гражданской войны сражался под командованием Деникина, но был обвинен в сепаратистских действиях в пользу донского казачества и лишен права носить мундир русской армии; в эмиграции жил в Болгарии, Сербии, а затем Чехословакии. Мы не знаем, что именно он предложил Москве. Все эти люди находились в положении маргиналов и испытывали большие материальные трудности, что делало их потенциально восприимчивыми к предложению работать одновременно на свои идеи и на Москву.

Не прекращая подпольной деятельности, советская сторона регулярно выступала с публичными заявлениями. Статья 7 Рижского договора предусматривала для поляков в России, на Украине и Белоруссии и для русских, украинцев и белорусов в Польше право использовать родной язык в сфере администрации, образования и культуры, а также широкую автономию для религиозных и образовательных организаций, существующих внутри этих национальных сообществ. Советские дипломаты регулярно ссылались на эту статью, обвиняя польские власти в несоблюдении взятых обязательств[379]. 5 сентября 1924 года Москва выступила с особенно жесткой нотой, отвергая точку зрения, согласно которой ситуация в Восточной Галиции была внутренним делом Польши:

Кроме того, в декабре 1924 года Коминтерн принял резолюцию о желательности передачи УССР районов с преобладающим украинским населением[381]. 11 июля 1925 года во Львове на первом съезде Украинского национально-демократического объединения (УНДО), которое под руководством Дмитрия Левицкого станет главной политической силой в среде украинского меньшинства в Польше, была принята политическая платформа в поддержку единства и независимости украинского народа. Неприятие коммунистической идеологии не помешало авторам программы УНДО рассматривать Украинскую ССР в качестве зародыша будущего национального государства. Однако в 1926 году формулировки начали меняться, после того как группа Петрушевича, по-прежнему связанная с Москвой, отдалилась от УНДО, создав Украинскую трудовую партию.

Тема разделенной Украины и ее будущей реунификации, таким образом, занимала в 1920-х годах важное место в пропаганде как Москвы, так и украинских националистов.

Другим направлением этой политики было бессарабское. С тех пор как в Париже 28 октября 1920 года было подписано соглашение, признавшее румынское господство над Бессарабией, большевики не раз выступали с протестами. В 1924 году по инициативе Москвы этот вопрос вновь был выдвинут на первый план. Следовало ли требовать передачи Бессарабии в качестве украинской территории или настаивать на объединении молдавского народа, поделенного между УССР и Бессарабией? В феврале – марте эта тема обсуждалась советскими руководителями. Часть из них выступала за то, чтобы разыграть молдавскую карту. Отстаиваемый Г. И. Котовским проект создания автономной молдавской республики в составе УССР получил активную поддержку со стороны М. В. Фрунзе, который в годы Гражданской войны вместе с К. Е. Ворошиловым выступал за возвращение Бессарабии вооруженным путем. Создание республики позволило бы большевикам включить в делегацию, ехавшую в Вену на встречу с румынской стороной, законных представителей молдавского народа, отстаивающих свое право на самоопределение. Противники такого сценария предлагали по-прежнему использовать традиционный аргумент, согласно которому Бессарабия исторически принадлежала Украине. Г. В. Чичерин считал опасным создание молдавской республики в составе Советской Украины, так как этот прецедент мог быть использован румынскими ирредентистами в украинском Приднестровье[382]. В конце концов в марте 1924 года в Вене был использован второй, традиционный аргумент. Советские дипломаты во главе с Н. Н. Крестинским тщетно требовали проведения в Бессарабии плебисцита или общенародного референдума. Они горячо протестовали против «парижского трюка»[383] – ратификации 12 и 17 марта 1924 года французским парламентом Парижской конвенции, что означало окончательное признание румынского господства над Бессарабией[384]. Все закончилось провозглашением 11 oктября 1924 года Молдавской АССР. Ее созданию предшествовала неудачная попытка поднять восстание в Татарбунарах 11–19 сентября.

Дело в том, что дипломатические действия и открытая или тайная политическая поддержка белорусского, украинского и бессарабского национального движения сопровождались направляемыми с советской территории попытками спровоцировать восстания в приграничных районах. Само по себе в 1924 году это отнюдь не было чем-то новым. Как мы уже видели, после 1921 года вооруженные вылазки по обе стороны границы предпринимались достаточно часто, а с конца 1923 года их количество даже увеличилось, особенно на польской и румынской границах. Новым был масштаб этих операций и их использование в пропагандистских целях. Яркими примерами являются события в Столбцах (Польша) и Татарбунарах (Бессарабия), на которых стоит остановиться подробнее[385].

В ночь с 3 на 4 августа 1924 года произошло нападение на Столбцы – расположенный с польской стороны границы городок, насчитывавший около 3000 жителей. Вооруженный отряд захватил вокзал, телеграф, городскую управу и полицейский участок, забрал 200 тысяч злотых из городской казны и освободил заключенных, среди которых были Павел Корчик и Станислав Мертенс, члены руководства Коммунистической партии Западной Белоруссии, арестованные месяцем ранее за незаконное пересечение границы. В ходе нападения было убито семь польских полицейских, один из руководителей города и несколько жителей. Телеграфисту удалось предупредить о случившемся польские власти, сюда был направлен кавалерийский полк, который быстро окружил город. В ходе боев 25 участников нападения были убиты, некоторые из них взяты в плен, а большинству удалось пересечь границу и скрыться на советской территории. Радиостанция в Минске, расположенном в 70 км от Столбцов, представила эти события как акцию белорусских крестьян, выступающих против польского ига. В действительности, несмотря на то что многие участники нападения были одеты в белорусскую национальную одежду, большинство из них были солдатами Красной армии и действовали по плану, разработанному Ф. Медведем, полпредом ОГПУ по Западному краю. В Польше в историю белорусских крестьян, пытавшихся освободить своих арестованных товарищей, никто не поверил. Нападение вызвало здесь волну протестов и обсуждалось на самом высоком уровне, вплоть до кабинета министров. На заседании, состоявшемся 4 сентября 1924 года, Политбюро ВКП(б) осудило эту акцию, якобы вышедшую из-под контроля[386]. Публично советское руководство продолжало отрицать свою причастность к событиям в Столбцах. Так, 5 сентября В. Л. Копп, член коллегии Наркоминдела, направил польскому поверенному в делах длинную ноту, в которой отрицался факт перехода вооруженного отряда с советской территории на польскую. Он опирался на докладные записки пограничников, где такой факт не значился, зато упоминались стрельба, доносившаяся с соседней территории, и попытки белорусских повстанцев пересечь границу, чтобы скрыться на советской территории; при этом сообщалось, что когда беглецов удавалось поймать, их передавали в руки польской полиции[387].

Советская версия событий была способна вызвать отклики за рубежом, в частности в Женеве и во Франции среди защитников прав притесняемых меньшинств Восточной Европы, которые группировались вокруг Лиги прав человек и два года спустя сыграли важную роль в создании Международной лиги против расизма и антисемитизма. Вслед за событиями в Столбцах во французской прессе были опубликованы письма протеста против проводимой Варшавой политики «белого террора» в отношении национальных меньшинств, живших на востоке страны. Их авторы обвиняли Польшу в бесчеловечном обращении с тремя тысячами политических заключенных – «рабочими, арестованными за участие в забастовках, украинскими и белорусскими[388] крестьянами, обвиняемыми в том, что они выступают за национальную независимость, представителями интеллигенции, виновными в проведении просветительской работы среди масс». Особое внимание уделялось смерти в тюрьме Ольги Бессарабовой, родившейся в 1889 году в семье украинского греко-католического священника и приехавшей в Польшу в 1923 году. Под коллективными письмами стояли подписи известных политиков и деятелей культуры: Поля Пенлеве, Эдуара Эррио, Леона Блюма, Жозефа Поля-Бонкура, Шарля Рише, Альфонса Олара, Ромена Роллана, г-жи Северин (Каролин Реми). В августе был опубликован ответный манифест под названием «Правда о национальных меньшинствах в Польше», в котором коммунисты обвинялись в развязывании клеветнической кампании. Предисловие к нему было подписано Жозефом Бартелеми, парижским профессором права, вице-президентом комиссии Палаты депутатов по внешней политике. Сам манифест представлял собой перепечатку статьи Стефана Обака из журнала «Ревю блё». В тексте, в частности, упоминалась Ольга Бессарабова: она описывалась как советская шпионка, в доме которой польская полиция якобы обнаружила большое количество секретных сведений о расположении польских воинских частей и их вооружении. Ее считали также замешанной в подготовке трех терактов, совершенных в марте 1924 года: нападений на поезд Львов – Варшава и на полицию во Львове, а также перевозки 70 кг взрывчатки в багаже двух украинских студентов[389]. Таким образом, можно говорить о существовании двух противостоящих друг другу лагерей, контуры которых не полностью совпадали с существовавшими тогда национальными и политическими водоразделами.

В случае восстания в Татарбунарах речь вновь шла одновременно о советской операции и международном инциденте. Группа из 30 вооруженных лиц под руководством большевиков (Михаила Кольцова, Батищева, Барбалата и Андрея Клюшникова, известного также как Ненин) попыталась поднять восстание на юге Бессарабии. Один из организаторов, Ненин, был родом из этих мест. 14 сентября в крупном селе Татарбунары (около 10 тысяч жителей), расположенном на полпути между румынскими гарнизонами в Четатэ-Альбе (Белгород-Днестровский) и Измаиле, был собран сход. Его участники создали военный совет, провозгласили Советскую молдавскую республику, атаковали жандармерию и муниципалитет и вывесили красные флаги. Трудно сказать, в какой степени эти действия встретили народную поддержку. Как бы то ни было, ряды восставших пополнились новыми участниками и достигли нескольких сотен человек. Среди них были евреи, русские колонисты-липоване, жившие здесь с XVIII века и занимавшиеся рыбной ловлей, и незначительное количество румынских крестьян. Из страха перед коммунистами немецкие и болгарские колонисты предупредили румынские власти, и те оперативно прислали войска. 17 сентября село Татарбунары было окружено. Кольцов и Ненин были убиты, а 120 повстанцев, пытавшихся пересечь Днестр, были перехвачены румынскими пограничниками. В общей сложности было арестовано 500 человек.

Легитимность Молдавской АССР, провозглашенной 11 октября 1924 года, опиралась, таким образом, на бессарабский «народный глас», который, несмотря на репрессии со стороны румынских властей, заявлял о себе путем восстания и многочисленных петиций на местах в поддержку молдавской республики. Заимствуя название независимой республики, существовавшей в 1917–1918 годах, большевики подчеркивали историческую преемственность с этим прецедентом сопротивления румынской аннексии[390]. Отрицая свою связь с событиями в Татарбунарах и представляя их как инициативу независимых бессарабских революционеров, большевики постарались придать суду над участниками восстания максимальную огласку[391]. 16 июня 1925 года адвокат повстанцев К. Г. Коста-Фору получил телеграмму с выражением поддержки от председателя Международного юридического бюро в Москве. На суде присутствовали Анри Торрес, который в 1926 году будет защищать в парижском суде убийцу Петлюры, и Анри Барбюс, который опишет этот процесс в романе «Палачи»[392]. Их поездку оплачивала Международная организация помощи борцам революции (МОПР). Возникшая по инициативе Общества старых большевиков и связанная с Коминтерном, МОПР включала ряд национальных секций и опиралась на сеть адвокатов, прежде всего французских.

В условиях такого пристального внимания румынские власти предпочли проявить милосердие, как об этом свидетельствует приговор, вынесенный 2 декабря 1925 года военным советом в Кишиневе: из 287 обвиняемых 190 были оправданы, 85 приговорены к тюремному заключению сроком от шести месяцев до шести лет, два руководителя восстания получили 15 лет каторги, и лишь Батищев был приговорен к пожизненному заключению. В конечном счете этот процесс сыграл скорее на руку румынским властям. Как и в случае нападения на Столбцы и создания польского Корпуса охраны границы, татарбунарский инцидент привел к ужесточению режима на границе, идущей по Днестру и контролируемой румынскими органами безопасности. Тем не менее создание Молдавской АССР в сочетании с попыткой поднять восстание в Южной Бессарабии позволяли напомнить о существовании молдавского народа, отличного от румынской нации, и свидетельствовали о стремлении большевиков использовать подрывной потенциал, стоящий за национальными меньшинствами. Эти намерения могли опереться на новые тенденции, наметившиеся к тому моменту в международном праве.

Перед лицом такой стратегии Москвы румыны и поляки выступали против договоров о меньшинствах, которые навязывались им вначале под эгидой мирной конференции, а затем – Лиги Наций. Уже с 1919 года они протестовали по поводу российского вмешательства, носившего, на их взгляд, не менее дестабилизирующий характер, чем царская политика в отношении христианского населения Османской империи. В условиях преобладавших в те годы антибольшевистских настроений это использовалось в качестве аргумента против интернационализации вопроса защиты прав меньшинств. Так, 3 марта 1919 года в ходе мирной конференции румынский премьер-министр Ион Брэтиану заявил: «Русские вмешались в турецкую политику в самой что ни на есть безобидной форме, выступив в защиту христиан; результатом стал распад Турции»[393]. На той же конференции представитель Варшавы трактовал российские действия в защиту украинских униатов и поддержку Пруссией торуньских лютеран в качестве причины раздела Польши[394]. В те годы многие юристы и политики были убеждены, что главным условием стабильности является полный суверенитет государства во внутренней политике. Именно такой подход доминировал при объяснении распада Османской и Австро-Венгерской империй. Национальная политика большевиков свидетельствовала, однако, об отличии их позиции в этом вопросе. В то время как соседние государства видели в большевистском режиме наследника могущественной Российской империи, советское руководство воспринимало себя иначе. Оно использовало национально-революционное движение в качестве «оружия слабых» перед лицом более сильного с военной точки зрения противника. В тех же случаях, когда это отвечало их интересам, большевики не колеблясь апеллировали к дореволюционному наследию. Так, при любой возможности они напоминали, что румыны никогда со времен Берлинского конгресса не блистали в области защиты прав национальных меньшинств, и призывали не доверять им в этом отношении[395].

В пограничных районах политика коренизации и то положительное впечатление, которое она могла произвести за рубежом, вписывались в комплекс мер, направленных на превращение этих зон в образцовые с идеологической точки зрения территории. С учетом того, какой была ситуация в начале 1920-х годов, сделать предстояло немало. Ответом на этот вызов стала решительная политика преимущественного развития этих районов.

В глазах европейцев, приезжавших в Советскую Россию, бедность могла быть частью революционной экзотики. Так, описывая пересечение советско-эстонской границы, Андре Моризе противопоставлял банальных эстонских солдат, одетых в приличную британскую униформу, двум советским часовым – «босым, в великолепных лохмотьях, с винтовкой, на веревке висящей за плечом»[396]. Большевики смотрели на это иначе. Красноармеец в лохмотьях был для них символом многовековой российской отсталости, которую предстояло как можно скорее ликвидировать. В этом смысле большевики ничем не отличались от дореволюционных образованных элит, которые мечтали модернизировать страну, следуя европейским моделям. Кроме того, советские руководители разделяли марксистское представление об «идиотизме деревенской жизни». У кого-то, наконец, имелись и личные причины интересоваться положением на западных окраинах. Среди большевиков еврейского происхождения многие были родом именно оттуда. Как известно, до 1917 года большинство еврейского населения России было вынуждено жить в пределах черты оседлости; значительная часть этой зоны приходилась на польские, литовские, белорусские, украинские и румынские земли, входившие в состав империи. Поэтому часть большевиков была хорошо знакома с ситуацией в этих районах, ведь, как это показывает Юрий Слезкин, всего за десять-двадцать лет до революции они сами бежали от царившей там нищеты и традиционного уклада[397]. Разрыв между периферией и внутренними областями еще больше вырос за долгие годы войн (1914–1921), которые особенно сильно ударили по окраинам. Логика позитивной дискриминации, которая начиная с 1923 года применялась в отношении национальных меньшинств и ставила в привилегированное положение бедных крестьян и рабочих по сравнению с другими социальными группами, была распространена на целые приграничные районы. Перед большевиками стояла задача поднять их до уровня остальной территории, желательно сделав при этом больше, лучше и иначе, чем соседние государства в отношении своих окраин. Выполнить это было, однако, непросто.

Летом 1925 года решением Политбюро была создана специальная комиссия; в ее первом постановлении, подписанном 17 сентября, подчеркивалась политическая и стратегическая важность пограничных районов, тянущихся от Черного моря до Мурманска[398]. В первое время особая политика в их отношении касалась только европейской части СССР. Пять лет спустя, в апреле 1929 года, она была распространена и на Среднюю Азию[399]. Во главе этой комиссии, действовавшей под эгидой правительственных учреждений, стоял председатель ЦИК СССР М. И. Калинин, а его заместителем являлся старый большевик, уроженец Кубани Я. В. Полуян, член Президиума ЦИК. Именно на нем лежала основная работа, в том числе координация деятельности трех подкомиссий, отвечавших за Украину, Белоруссию и Северо-Западную область. В состав комиссии также входили представители основных учреждений, имевших отношение к границам: С. И. Венцов-Кранц (РККА), Я. К. Ольский (погранохрана), П. П. Лепин (ОГПУ), Н. П. Брюханов (снабжение, а затем Наркомфин) и В. Я. Чубарь (Политбюро ЦК КП(б) Украины). Впоследствии состав комиссии менялся: так, в 1927 году в ее работе участвовали К. Е. Ворошилов и Н. И. Бухарин, но их быстро сменили А. С. Бубнов, В. М. Молотов и Г. Г. Ягода, которым суждено было сыграть в ней ключевую роль на рубеже десятилетий.

Вернемся, однако, к моменту создания комиссии. Ее работа началась с составления большого программного доклада, в котором звучал призыв полностью изменить отношение партии к границам, чтобы перестать видеть в этих районах периферию или даже место ссылки и оценить их огромную стратегическую важность. Главной целью было, во-первых, защитить пограничье от посягательств извне, а во-вторых, повысить его политическую привлекательность в глазах населения, живущего по другую сторону границы. Для этого необходимо было восстановить местное хозяйство и обеспечить дальнейшее социально-экономическое и политическое развитие территорий. В результате создания комиссии в отношении этих районов, по-прежнему входивших в административную и экономическую структуру УССР, БССР и РСФСР, стало применяться специальное законодательство и отдельная финансовая отчетность[400].

Прежде всего был принят ряд экономических мер с целью вдохнуть новую жизнь в эти области, являвшиеся одними из самых бедных в Европе, и сократить контрабандную торговлю. Помимо электрификации городов и строительства дорог, особое внимание уделялось потреблению. Напомним, что все это происходило в условиях НЭПа, на фоне ослабления давления на крестьянство и либерализации розничной торговли и ремесел. В 1925–1926 годах жители приграничных районов пользовались заметными налоговыми льготами. В целях борьбы с контрабандой был существенно снижен налог на скот. Большие льготы предоставлялись селившимся в этих районах ремесленникам, что должно было способствовать развитию промыслов, местного потребления и даже экспорта, который допускался в обход священного для большевиков принципа государственной монополии на внешнюю торговлю. Правда, для этого мастерская должна была отвечать строгим требованиям, предполагавшим, в частности, отказ от наемного труда (работать в ней могли только члены семьи и максимум два подмастерья). Владелец успешного ремесленного предприятия рисковал быстро оказаться в числе «лишенцев», то есть лиц, лишенных права голоса по статьям 65 и 69 Конституций 1918 и 1924 годов[401].

[365] Chandler A. Institutions of Isolation. Border Controls in the Soviet Union and its Successor States, 1917–1993. Montréal: McGill-Queen’s University Press, 1998.

[366] Livezeanu I. Cultural Politics in Greater Romania: Regionalism, Nation Building, and Ethnic Struggle, 1918–1930. Ithaca: Cornell University Press, 1995.

[367] Paasi А. Territories, Boundaries and Consciousness. The Changing Geographies of the Finnish-Russian Border. New York: John Wiley & Sons, 1996. Р. 170–180.

[368] Во французском тексте речь идет о медицинской банке, вантузе или другом устройстве, позволяющем откачивать воздух. Здесь этот термин переведен как «магнит». – Примеч. пер.

[369] Архив Министерства иностранных дел Франции (далее AMAEF). Экономичеcкая и торговая переписка, Эстония. Д. 44. С. 117 (цит. по: Leclere Y. L’appel de la Russie: les Vieux Croyants des territoires baltes de la russification à la soviétisation 1863–1953. Thèse de doctorat d’histoire, Université de Paris 1, 2006. Т. 2. Р. 289).

[370] Kelley R. F. Soviet policy on the European border // Foreign Affairs. 15.09.1924.

[371] ДВП СССР. Т. 8. M.: Политиздат, 1963. Док. 138, 140. С. 285, 291.

[372] О действиях Лиги Наций в защиту украинского, белорусского и еврейского меньшинств, проживающих в Румынии и Польше, см.: Scheuermann М. Minderheitenschutz contra Konfliktverhütung? Die Minderheitenpolitik des Völkerbundes in den zwanziger Jahren. Marburg: Verl. Herder Institute, 2000. S. 112–140, 236–243, 465–468, 479.

[373] О Карелии см.: AMAEF. Russie-Europe. Vol. 614–615.

[374] Scheuermann М. Minderheitenschutz contra Konfliktverhütung? S. 236–243, 465–468, 479. Еще один пик пришелся на 1930 год, когда после введения чрезвычайного положения во Львовском, Станиславовском и Тарнопольском воеводствах в Совет Лиги Наций вновь стали поступать многочисленные петиции и жалобы: Bergmann F. La Pologne et la protection des minorités. Thèse de droit. Paris: Librairie Rodstein, 1935. Р. 164–167.

[375] ДВП СССР. M.: Политиздат, 1962. Т. 7. С. 418–426.

[376] Там же. Т. 6. С. 345; Bergmann F. La Pologne et la protection des minorités. P. 161; Horak S. Poland and her National Minorities, 1919–1939. New York: Vantage Press, 1961. Р. 58–59.

[377] Korzec Р. The Ukrainian Problem in Interwar Poland // Ethnic Groups in International Relations / Ed. P. Smith. New York: New York University Press, 1991. Р. 187–209.

[379] ДВП СССР. Т. 6 и 7, повсюду.

[381] Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001. P. 36–37 (см. рус. пер.: Mартин Т. Империя «положительной деятельности»: Нации и национализм в СССР, 1923–1939 / Пер. с англ. О. Щелоковой. М.: РОССПЭН, 2011).

[382] О месте Приднестровья в румынском националистическом дискурсе см.: Turcanu F. Roumanie, Bessarabie, Transnistrie. Les représentations d’une frontière contestée (1916–1944) // Frontières du communisme / Ed. S. Coeuré, S. Dullin. Paris: La Découverte, 2007. Р. 118–143.

[383] Заявление Литвинова корреспондентам о провале советско-румынской конференции в Вене, 8 апр. 1924 г. // ДВП СССР. Т. 7. С. 179.

[384] Отныне румынская делегация могла использовать три аргумента для обоснования отказа проводить референдум: голосование Совета края за присоединение к Румынии (1918), парламентские выборы 1919 года и Парижскую конвенцию 1920 года.

[385] Об инциденте в Столбцах см.: Stone D. R. The August 1924 Raid on Stolpce, Poland, and the Evolution of Soviet Active Intelligence // Intelligence and National Security. 2006. Vol. 21. № 3. Р. 331–341. О Татарбунарах см. отчет посла в Румынии Де Манвиля о ситуации в Бессарабии, 23 сентября 1924 года (Archives de l’ambassade de Bucarest à Nantes. Carton 49), а также отдельную информацию в: Aspects des relations russo-roumaines, rétrospectives et orientations. Paris: Minard, 1967. Р. 115–119.

[386] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 2. Л. 32.

[387] ДВП СССР. Т. 7. С. 442–443.

[388] По согласованию с автором книги слово «ruthène» переводится в зависимости от контекста по-разному, так как во французских источниках 1920-х годов оно служило для обозначения живших в Восточной Польше белорусов и/или украинцев. – Примеч. пер.

[389] Aubac S. La vérité sur les minorités nationales en Pologne / Avant-propos de J. Barthélémy. Paris: Еditions de la Revue politique et littéraire et de la Revue scientifique, 1924. Р. 14–15.

[390] В открытом письме из Парижа, написанном 16 декабря 1925 года и опубликованном в советской печати, нарком иностранных дел Г. В. Чичерин рассказывал о состоявшейся у него и Х. Г. Раковского беседе с Ф. Бертло, генеральным секретарем французского МИДа. В письме встречается провокационная ремарка о том, что Бессарабии ничего не стоит получить автономию, так как для этого ей достаточно присоединиться к недавно созданной Молдавской АССР (ДВП СССР. Т. 7. С. 736).

[391] В 1924–1925 годах суды над участниками восстаний были достаточно частым явлением по обе стороны границы. Так, 7 aпреля 1924 года в Киеве завершился процесс над членами «областного центра действия», которые обвинялись в связях с русскими эмигрантскими организациями, а также с польской и французской разведкой (ДВП СССР. Т. 7. С. 707).

[392] Barbusse H. Les Bourreaux. Paris: Flammarion, 1926; рус. изд.: Барбюсс А. Палачи: белый террор на Балканах. М.: Изд-во ЦК Мопр СССР, 1927.

[393] Цит. по: Mikhaïlovitch S. La protection des minorités nationales et la souveraineté de l’État. Тhèse pour le doctorat, faculté de droit de Paris. Paris: Librairie Rodstein, 1933. Р. 71.

[394] Ibid. Р. 89.

[395] ДВП СССР. Т. 7. С. 422.

[396] Morizet А. Chez Lénine et Trotski. Moscou, 1921. Paris, 1922. Р. 4–5 (впервые опубл. в: l’Humanité, 10.08.1921), цит. по: Cœuré S. La grande lueur à l’Est. Les Français et l’Union soviétique, 1917–1939. Paris: Seuil, 1999. Р. 89.

[397] Рус. изд.: Слезкин Ю. Эра Меркурия: евреи в современном мире. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

[398] Протокол № 71, пункт 34 (16.07); Протокол № 78 (3.09), пункт 15; Протокол № 79, пункт 5 (17.09) // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 511, 518, 519.

[399] ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 3. Д. 84. Л. 49–51.

[400] Протокол № 79 заседания Политбюро, 17 сент. 1925 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 519. Л. 3, 12–14.

[401] ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 8a. Д. 433. Л. 7–14.