Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эта тема является предметом табу. Несмотря на обилие публикаций pro domo sua, посвященных пограничникам, возможные чистки в их отношении нигде не упоминаются. Ни в публичных обвинениях, ни в секретных директивах 1936–1938 годов не звучит идея возможного предательства со стороны пограничников. Показательно секретное сопроводительное письмо, приложенное Ежовым к оперативному приказу НКВД СССР № 00485 от 11 августа 1937 года, который дал сигнал к началу польской операции[186]. В подробном описании «фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженческой и террористической деятельности польской разведки в СССР», которое содержалось в этом письме, не было забыто почти ни одно учреждение, действовавшее в пограничных районах или поддерживавшее связи с заграницей[187]. Главной мишенью были при этом Красная армия и Военно-морской флот, а среди их руководителей – И. С. Уншлихт, который, как мы видели, сыграл важную роль в организации пограничной службы в 1920-е годы. Наркоминдел, Коминтерн, Разведупр, а также Особый, Иностранный и Контрразведывательный отделы НКВД также фигурировали в этом 30-страничном документе в качестве рассадников польских шпионов. А ведь они участвовали на протяжении ряда лет в координации пограничной службы. Таким образом, пограничники выступали в роли косвенных мишеней в силу своей принадлежности к системе НКВД и своей близости к некоторым из наиболее затронутых репрессиями отделов. Но эксплицитно они никогда не упоминались.

На индивидуальном уровне чистки затронули при этом всех чекистов, имевших отношение к руководству пограничной службой между серединой 1920-х годов и 1938 годом[188]. В 1937 году были арестованы те, кто занимал эти должности до Великого перелома, начав карьеру при Дзержинском, в составе космополитической ЧК: потомок швейцарских итальянцев А. Х. Артузов, выходец из Виленской губернии поляк Я. К. Ольский, уроженец белорусского штетла З. Б. Кацнельсон, сын приходского священника И. А. Воронцов. Год спустя пришел черед следующих трех руководителей, русских по происхождению: Н. М. Быстрых, М. П. Фриновского и Н. К. Кручинкина. Все трое были расстреляны. A. А. Ковалев, возглавлявший ГУПВО-ГУПВВ в январе 1938-го – феврале 1939 года, был снят с должности и уволен в запас[189]. На республиканском уровне чистка управлений погранохраны также являлась побочным процессом чисток в аппарате особых отделов, где работали чекисты, так или иначе связанные с контролем над границами. Т. Д. Дерибас, выходец из семьи казаков, член партии с 1904 года, начальник УНКВД по Дальневосточному краю, был арестован в августе 1937 года по обвинению в троцкизме и расстрелян год спустя по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Л. Б. Залин, еврей, уроженец Виленской губернии, сделавший карьеру в Иностранном и Особом отделах ОГПУ и НКВД, где он отвечал за Среднеазиатский военный округ, а затем служивший наркомом внутренних дел Казахстана, был арестован в июне 1938 года по обвинению в шпионаже и подготовке терактов и расстрелян в январе 1940 года. Та же участь постигла И. М. Леплевского, расстрелянного в июле 1938 года, после того как он в качестве наркома внутренних дел УССР в период с июня 1937 по январь 1938 года руководил репрессиями в этой республике и, в частности, организовал арест 38 командиров и политработников погранвойск, 200 сотрудников органов госбезопасности, 134 – милиции и 45 – транспортного управления. Все они были обвинены в принадлежности к «троцкистско-террористической организации» и работе на «ряд иностранных разведок, латвийскую фашистско-шпионскую организацию»[190]. Репрессии в органах госбезопасности еще больше усилились с приходом его преемника, А. И. Успенского. В 1938 году был арестован 261 сотрудник аппарата НКВД УССР. Мишенью репрессий – в качестве партийных кадров – были также руководители политотделов. Так, 13 августа 1938 года по обвинению в террористической деятельности был арестован, а в июле 1941 года расстрелян Ю. Г. Гаупштейн, начальник Политотдела УПВО НКВД БССР[191]. Как и в других учреждениях, чистки среди руководства погранвойск способствовали карьере других сотрудников. С. А. Гоглидзе и Ю. Д. Сумбатов-Топуридзе, с начале 1920-х годов служившие в погранохране в Закавказье, воспользовались восхождением Берии, чтобы в 1934 году, а главное, в 1937 году занять высокие должности в Грузии (Гоглидзе) и в Азербайджане (Сумбатов-Топуридзе)[192]. В эти же годы на офицеров пограничной службы были распространены привилегии, которыми пользовался командный состав Красной армии. В августе 1937 года им были выделены санатории и дома отдыха[193]. Чтобы ускорить продвижение по службе, были введены дополнительные звания для младшего командного состава[194]. Наконец, были приняты меры, чтобы способствовать вступлению в партию комсомольцев, число которых среди пограничных и внутренних войск достигало 70 тысяч в 1937 году[195].

Можно, однако, задаться вопросом о том, выходили ли репрессии за рамки высшего начальства, затрагивая – и в какой мере? – уровень погранзастав и комендатур. Я попытаюсь ответить на этот вопрос, опираясь на изучение списков смертных приговоров, вынесенных на рассмотрение Комиссии Политбюро по судебным делам[196]. Заметим, что этот источник не является полным. В нем отразились только приговоры, вынесенные в рамках судебной процедуры и дававшие право подать прошение о помиловании. Это была капля в океане сотен тысяч приговоров, вынесенных внесудебными инстанциями или «в порядке Закона от 1 декабря 1934 года» и исключавших возможность обжалования или помилования. Тем не менее в случае пограничников можно считать, что большинство дел, даже в период Большого террора, передавалось на рассмотрение военных трибуналов. Среди десятков тысяч лиц, чья жизнь подытожена с помощью двух-трех фраз в этих списках, почти не встречается пограничников, идентифицированных в качестве таковых. Следует ли искать объяснение в лаконичном характере этих справок? Или в том, что трибунал не видел смысла в том, чтобы подчеркивать принадлежность обвиняемого к пограничной охране в отсутствие соответствующих директив из центра? Это вполне возможно. Как бы то ни было, в глаза бросается два факта. Во-первых, приговоры военных трибуналов пограничных и внутренних войск касались прежде всего служащих внутренних войск: милиционеров, следователей, лагерных охранников. Во-вторых, число приговоров, вынесенных военными трибуналами и трибуналами ГУПВО-ГУПВВ, резко выросло весной 1938 года, что в контексте усиления внешней угрозы свидетельствовало одновременно об «инфляции» приговоров по подозрению в шпионаже и о развертывании репрессий внутри аппарата НКВД[197]. Так, из 119 приговоров военных трибуналов, вынесенных на рассмотрение Комиссии Политбюро по судебным делам (заседания 22 июня 1937 года, 1 ноября 1937 года, 4 февраля 1938 года), лишь пять приходилось на трибунал ГУПВО-ГУПВВ и в двух делах упоминалась граница[198]. 27 апреля 1937 года на Сахалине В. И. Садомов и Ф. К. Марченко были обвинены в работе на японские спецслужбы и подготовке бегства за границу с секретными сведениями. Они были осуждены по статье 58-1a УК[199]. Е. Ф. Шамилину был вынесен смертный приговор за то, что он, «являясь пограничником, совершил побег из караульного помещения с винтовкой и 30 боепатронами с целью попытки бегства за границу»[200].

В период с марта по ноябрь 1938 года число дел с упоминанием границы или с участием трибуналов ГУПВВ заметно выросло. На рассмотрение комиссии Политбюро было представлено 894 приговора, вынесенных военными трибуналами, в том числе 95 – ГУПВВ[201]. В большинстве случаев, однако, выявить среди систематических обвинений в шпионаже по заданию соседних стран те, что были направлены против пограничников, невозможно. На первый взгляд, самый серьезный удар по пограничникам – наравне с другими чекистами, моряками Тихоокеанского флота, служащими РККА и местными жителями – был нанесен на Дальнем Востоке. Японская угроза, нависшая над границами, несомненно, способствовала росту напряженности. Тем не менее даже на востоке страны одним из самых распространенных обвинений оставался шпионаж в пользу Польши. Много дел касалось Сахалина, поделенного между СССР и Японией и являвшегося своего рода экспериментальной площадкой для идеологических конфронтаций, ареной которых станут в послевоенный период Корея и Берлин. Деятельность военных трибуналов и трибуналов ГУПВВ на Дальнем Востоке носила поэтому более широкий характер, чем в других областях[202]. Среди других жертв упомянем Г. И. Кутюкова, приговоренного к расстрелу за «шпионаж в пользу Польши» в 1920–1926 годах, «контрреволюционную троцкистскую агитацию ‹…› и попытки дискредитации командного состава РККА, разглашение среди гражданского населения данных о секретно-оперативной работе органов НКВД и вредительскую работу в вопросах боевой оперативной деятельности в погранчастях»[203]; А. Н. Ерехинского, приговоренного к смерти за «активный шпионаж начиная с 1935 года в пользу Японии и антисоветскую агитацию среди курсантов школы младшего начсостава морпогранотряда»[204]. Время, когда образцовый Сахалинский погранотряд был предметом дифирамбов, осталось далеко позади!

Сибирский и Среднеазиатский военные округа также были сильно затронуты репрессиями, обрушившимися на руководителей различного уровня. В качестве примера упомянем судьбы двух командиров. 19 июня 1938 года В. П. Дубленников был приговорен трибуналом ГУПВВ за шпионаж в пользу Польши и контрреволюционную агитацию среди командного состава погранкомендатуры[205]. В. Р. Либер, 32-летний заместитель начальника штаба 28-го Ойротского кавалерийского погранотряда, служившего на Алтае, был вначале по латышской линии и за связь с «врагами народа» уволен из НКВД и исключен из партии, а затем арестован 21 декабря 1937 года в Новосибирске и приговорен к расстрелу в январе 1938 года после попытки оказать сопротивление и убить следователя[206].

Тем не менее ни в публичных обвинениях и справках, ни в секретных директивах, передаваемых на места, пограничники не выступали в роли непосредственной мишени. Следует вернуться к тем усилиям по конструированию положительного образа пограничника, которые в разгар Большого террора могли служить прикрытием, а главное, выполнять профилактическую функцию.

Во время боев на озере Хасан Сталин выступил на стороне Фриновского, Мехлиса и пограничников в конфликте с командующим Особой Дальневосточной армией Блюхером, который обвинял их в том, что своими неосторожными действиями они спровоцировали атаку японцев. Одержанная в октябре 1938 года победа позволила в том числе вынести за скобки такие малоприятные факты, как бегство Г. С. Люшкова, начальника УНКВД по Дальнему Востоку, в июне ушедшего к японцам в Маньчжурию[207]. Она подарила мгновения славы в момент, когда и без того бушевавшие в этом регионе репрессии были усилены по инициативе Фриновского[208]. В масштабах всей страны пограничник представал в роли «хорошего чекиста», на полпути между бойцом Красной армии и сотрудником НКВД. Речь шла о видимой части Главного управления пограничных и внутренних войск, другие составляющие которого (лагерная охрана и пр.) оставались в большей степени в тени. Безжалостно преследуя шпионов и диверсантов, пограничник стоял на страже родины, что делало его популярным. В транслируемом в публичном пространстве образе акцент ставился на роли пограничника как часового, несущего дозор перед лицом врагов-капиталистов.

Заметим также, что и до, и после Большого террора пограничники служили отличным олицетворением советского варианта «selfmade man». Изучение их личных дел, хранящихся в архивах Наградного сектора Секретариата ЦИК СССР, позволяет составить представление о типичном жизненном пути этих выходцев из народа, выдвинувшихся благодаря своим заслугам и отваге[209]. В отличие от других профессий, переживших пролетаризацию в результате Большого террора, чистки, по всей видимости, не отразились на социальном происхождении пограничников. В ответ на вопрос о профессии до призыва в армию звучало: пастух, батрак, бедняк, колхозник, чернорабочий, плотник, пильщик, почтальон, киномеханик, рабочий-ударник, электрик, шофер, шахтер, счетовод. Свой выбор в пользу пограничной охраны они зачастую обосновывали стремлением влиться в большую красноармейскую семью. Упоминания НКВД звучат в лучшем случае по поводу вопросов об «образовании» и «трудовом стаже». Большинство из них учились лишь в начальной школе и возобновили учебу, попав в армию или на пограничную службу в возрасте 24–25 лет. Обучение молодых пограничников осуществлялось в специальных школах НКВД, расположенных в Минске, Киеве, Харькове, Ленинграде и Москве. Окончив школу младшего комсостава, можно было стать командиром заставы в чине младшего лейтенанта, а обучение в школе среднего комсостава, в том числе в тех, что специализировались на погранохране, позволяло претендовать на командование погранотрядом. Наконец, самые способные и преданные попадали в Высшую школу войск НКВД СССР. Кто-то из офицеров-пограничников прошел через учебные заведения Красной армии, в частности Военную академию им. М. В. Фрунзе и Высшие всеармейские военно-политические курсы ГЛАВПУРККА в Москве. Как бы то ни было, карьера этих людей полностью проходила на границе. Что касается этнического состава, то и до, и после чисток среди среднего командного состава погранвойск, а также среди добровольцев и призывников доминировали русские, за которыми следовали существенно уступавшие им, но все же заметные по своему числу украинцы и татары[210]. Большинство были неженатыми, за исключением некоторых начальников застав и комендатур, которые перевезли к месту службы жен. Все эти характеристики – молодые неженатые мужчины русского происхождения – несомненно, способствовали популярности пограничников, по крайней мере во внутренних областях, не сталкивавшихся напрямую с их деятельностью.

Ниже читатель найдет три автобиографии, представляющие собой квинтэссенцию сталинского пограничника. Автор первой из них, Иван Зиновьев, сообщал о себе, что он родился в 1905 году в Самарской губернии в семье крестьян-середняков. Далее он подробно описывал родительское хозяйство, которое состояло из тринадцати человек, живших в двух комнатах и имевших две лошади, корову, десять овец, свинью, плуг и две деревянные бороны. Он упоминал также символ успеха – покупку в 1914 году жнейки и ее продажу в 1921 году по окончании «импереалистической» (sic) войны. Окончив начальную школу, Иван работал в родительском хозяйстве, пока не был призван в 1927 году в погранохрану, где остался служить по истечении обязательного двухлетнего срока службы. Мечтая о «южных песках каракумской пустыни», он попросил направить его в кавалерию на афганскую границу. Его просьба была удовлетворена, и он оказался в Средней Азии. За десять лет службы он неоднократно проходил обучение в школах командного состава НКВД, что позволило ему сделать карьеру. В 1939 году он побывал на польском и финском фронтах, а затем, в 1940 году, был в звании капитана отправлен учиться в Высшую школу войск НКВД СССР[211].

Кузьма Вешинкин родился в 1912 году в семье крестьян-бедняков. После прохождения обязательной воинской службы в 1934–1937 годах он, по его словам, «изъявил желание остатся по жизнино в рядах Красной Армии в погран войсках» (орфография подлинника)[212]. Окончив школу младшего командного состава в Киеве, Вешинкин был назначен заместителем начальника, а затем начальником погранзаставы на Пруте. В июне 1941 года в возрасте 29 лет он будет доблестно защищать свой участок против тех, кого он называет «нимецко-румынскими бандитами».

Что касается ровесника революции Владимира Самсонова, он тоже был выходцем из семьи бедняков. По его словам, на границу его привела судьба, точнее Сталин: «В начале 1938 года по указу лично т. Сталина был произведен набор для закрытия границы на большевистский замок». Его автобиография кажется самой сталинистской из трех: его преданность вождю принимает конкретную форму жертвы. Будучи комсомольцем, агитатором и редактором стенгазеты, он в составе Каменец-Подольского погранотряда участвовал в захвате Восточной Польши, а затем в возрасте 23 лет был переведен на финскую границу, где в жаркой схватке пожертвовал рукой, чтобы продолжить бой[213].

В сентябре 1939 года границы начали меняться. Это стало одним из результатов секретных протоколов, подписанных Москвой и Берлином. Польша была стерта с карты Европы, а у нацистской Германии и Советского Союза появилась общая граница. Одним из самых ярких образов, возникших в сентябре 1939 года, был красноармеец, целующий белорусского крестьянина, стоя перед пограничным столбом, под словами Сталина: «Наша армия есть армия освобождения трудящихся» (ил. 3). Этот приготовленный заранее плакат предназначался для расклейки в деревнях Восточной Польши, которые считались в Москве белорусскими. Он служил иллюстрацией официальной версии, которая объясняла вступление Красной армии в Польшу «задачей содействовать восставшим рабочим и крестьянам Белоруссии ‹…› в свержении ига помещиков и капиталистов и не допустить захвата территории Западной Белоруссии Германией»[214].

Те же объяснения предлагались и на польско-украинской границе. К октябрю 1939 года новые европейские рубежи СССР располагались на 240 км западнее, чем раньше. Благодаря этому захвату, представляемому как полуреволюционное, полупатриотическое завоевание, пограничники оказывались в роли героев, способных расширять пределы родины. Они изображались за выкапыванием старых столбов и демаркацией новой линии границы[215]. Как в 1920-е годы, приоритеты режима вновь выдвинули европейскую границу и ее стражей на первый план медийной сцены. Кроме того, пограничники оказались на передней линии в ходе войны с Финляндией, начавшейся 30 ноября 1939 года и закончившейся в марте 1940 года подписанием мирного договора и переносом линии границы в северо-западном направлении. 27 апреля 1940 года в «Правде» были опубликованы имена 1935 служащих пограничных и внутренних войск НКВД, награжденных орденами «за успешное выполнение боевых заданий Правительства по охране государственных границ»[216]. Тринадцати командирам и рядовым бойцам, погибшим в боях, было присвоено звание Героя Советского Союза, в то время как 73-й Ребольский погранотряд был награжден орденом Красного Знамени за храбрость, проявленную в ходе финской кампании.

Триумф пограничников в Советском Союзе датировался именно периодом подготовки наступления на западных и северо-западных рубежах, а затем перехода к действиям после подписания пакта Молотова – Риббентропа (23 августа) и договора о дружбе и границе между Германией и СССР (28 сентября). Пересекая границы, навязанные договорами начала 1920-х годов, советский пограничник участвовал в правом деле экспансии СССР и социализма.

Вторжение в Восточную Польшу было тщательно подготовлено как в военном, так и в идеологическом плане. В конце марта 1938 года в «важнейших» пограничных военных округах (Белорусском, Киевском, Харьковском, Ленинградском) была начата реорганизация особых отделов Главного управления государственной безопасности, выполнявшего функции политической полиции в составе НКВД[217]. С весны 1938 года мобилизационные планы РККА распространялись на погранотряды. Заметим, что аналогичные меры принимались и по другую сторону рубежей. Так, силы польского Корпуса охраны границы были включены в мобилизационный план, принятый Варшавой 30 апреля 1938 года. Его сфера действия была распространена в конце 1938 года на всю польско-румынскую границу, а в марте 1939 года – на польско-венгерские рубежи и на границу со Словакией, находившейся под германским контролем. В мае 1939 года в рядах КОП служило более 28 тысяч человек. К тому моменту Советский Союз больше не являлся главным потенциальным противником Польши[218].

В ноябре 1938 года Ежов разрешил пограничникам открывать огонь после однократного предупреждения, а в случае опасности – без предупреждения[219]. Это означало отказ от действовавшего с 1924 года правила, согласно которому нарушителей границы следовало захватывать живыми: отныне считалось, что его применение приводит к неоправданным жертвам среди пограничников и часто позволяет шпионам и диверсантам уйти от преследования. Но настоящим поворотным моментом в укреплении роли пограничников стали реформы начала 1939 года. В феврале пограничные войска были отделены от внутренних войск НКВД, после чего приказом от 21 июня 1939 года были созданы условия для их тесного взаимодействия с Красной армией в пограничных районах. Командиры погранотрядов и застав должны были обмениваться информацией о движении войск и патрулей и координировать свои действия с местным армейским руководством и командованием укрепрайонов, в частности согласовывая меры по укреплению границы и ее охране. А главное, в случае вторжения вооруженных отрядов с территории соседних государств дислоцированные в этом районе части РККА должны были в течение 45 минут предоставить командованию пограничных войск подвижные отряды пехоты, конницы и артиллерии. Согласно логике этого приказа различие между вооруженными конфликтами в мирное время и настоящей войной заключалось в использовании танков и в продолжительности боев, которые в первом случае не должны были превышать трех дней. Если стычка превращалась в «серьезное боевое столкновение», руководство войсками и пограничными частями в районе конфликта переходило к армейскому начальству[220]. Шедшая тогда же переброска лучших сотрудников из пограничных округов Закавказья и Средней Азии свидетельствовала о подготовке наступления.

Что касается методов политического и идеологического воспитания пограничников, то они существенным изменениям не подверглись. Награды оставались главным инструментом, призванным обеспечить сплоченность и героизм. В июле 1938 года Сталин потребовал наградить орденом Красной Звезды всех пограничников, отличившихся при поимке польских шпионов[221]. По приказу Берии было проведено два крупных награждения: 31 марта и 26 августа 1939 года, через несколько дней после подписания пакта о ненападении[222]. Речь шла о том, чтобы сплотить погранотряды, представив к наградам прежде всего рядовых бойцов, и поставить акцент на помощи со стороны местного населения, вручив медали белорусским и украинским колхозникам[223]. Документальный фильм «Крепость обороны», снятый Минской студией кинохроники, тоже нес на себе отпечаток атмосферы подготовки к гражданской обороне. В нем, в частности, можно было увидеть, как колхозники колхозов «Сталин» и «Первое мая» Узденского района Минской области отрабатывают военные приемы под руководством пограничников[224].

Партийные работники, отвечавшие за политическое воспитание на западных погранзаставах, делали все от них зависящее, чтобы объяснить сложную международную обстановку и советскую внешнюю политику.

Приближение войны не вызывало ни у кого сомнений, и комсомольцы-пограничники в один голос говорили о своей любви к родине. Желая умереть коммунистами или надеясь на своего рода божественную защиту, они просили принять их в партию и заявляли о готовности «бить врага по-хасановски»[225]. Но какого именно врага? Это как раз и было неясно, как об этом свидетельствовали многочисленные слухи и сложная, порой противоречивая риторика, не исключавшая ни одного из сценариев. Непреложной, всеми усвоенной истиной была идея капиталистического окружения и образ «польского пана» как врага. В остальном сценарии варьировали; их лейтмотивом, однако, было представление о потенциальной угрозе со стороны Германии и идея, что Великобритания и Франция натравливают ее на СССР. В этих условиях соглашение с Берлином представлялось лучшим способом сохранить мир. Тем не менее в конце августа – начале сентября в умах царила растерянность. 12 сентября 1939 года автор донесения политотдела пограничных войск Киевского округа о политико-моральном состоянии войск сообщал:

Два дня спустя пограничник 17-й заставы Баяндин в беседе с замполитрука говорил: «Англия и Франция неактивно действуют против Германии. Они хотят, чтобы Германия приблизилась к границам СССР»[227]. Накануне нападения антифашистский и антигерманский тон вновь зазвучали с особой силой. В ответ на различные декларации пограничник, комсомолец Иван Сергеев призыва 1936 года, заявил на собрании, посвященном международному положению: «Если фашистская Германия покорит Польшу, а потом пойдет на Советский Союз, то мы ее встретим как полагается»[228].

Тон советской пропаганды был намеренно двусмысленным, с тем чтобы предотвратить сопротивление войскам Красной армии, которые готовились войти в Восточную Польшу. Эта цель была достигнута, и оборонительные способности КОП в значительной мере нейтрализованы. Пребывая в растерянности, те польские пограничники, что еще оставались на восточной границе, не везде и не сразу оказывали сопротивление советским частям. Это нападение застало врасплох как правительство, так и командование польских вооруженных сил. В результате переброски сил на запад, против наступающего вермахта, восточная граница страны была защищена крайне слабо[229]. Подтягивание советских войск не обеспокоило поляков, которые увидели в этом оборонительные маневры, вызванные германской атакой. В ряде донесений даже говорилось об улучшении отношений на границе и упоминались красноармейцы, которые, проникая на польскую территорию, не стреляли, а говорили, что будут помогать сражаться с немцами[230].

17 сентября в районе полудня верховный главнокомандующий польской армии Эдвард Рыдз-Смиглы отдал войскам следующий приказ:

По сообщению сбитого с толку бурмистра Острога, во главе советских частей, вошедших в этот приграничный городок, шло несколько человек, распевавших польскую патриотическую песню «Первая бригада». В Тернополе префект с помощью громкоговорителя обратился к населению с призывом радушно встретить Красную армию. Где-то замешательство продлилось несколько часов, где-то – два-три дня[232]. Понеся тяжелые потери, части Корпуса охраны границы начали отступать уже вечером 17 сентября. 29–30 сентября 9 тысяч отступающих бойцов КОП под командованием Вильгельма Орлика-Рюкеманна вступили в бой с советскими частями под Шацком. Спорадические бои продолжались до 1 октября. Впоследствии ряд офицеров КОП был интернирован в Осташковском лагере (Тверская область)[233], а следующей весной большинство из них было убито НКВД[234].

В еще большей нерешительности относительно того, как следует вести себя с советскими солдатами, были местные жители. Встретить их хлебом-солью или даже триумфальными арками, как это было в некоторых белорусских и, реже, украинских селах Восточной Польши? Оказать сопротивление? Смириться перед лицом несомненно временной оккупации? Воспользоваться, чтобы усилить борьбу за украинское национальное освобождение? Спасаться бегством?

Чтобы облегчить пересечение советскими пограничниками Восточной Польши и их обустройство на новых рубежах, при Политуправлении пограничных войск был создан новый журнал – «Пограничник». Его первый номер вышел всего через несколько дней после начала наступления[235]. Издание, выходившее два раза в месяц и предназначенное для внутреннего пользования, адресовалось прежде всего членам партии, комсомольцам, инструкторам и агитаторам. Его целью было способствовать политическому воспитанию и коммуникации между различными погранотрядами. Каждый номер журнала включал статью от редакции, политические новости в сопровождении самых важный выступлений, а также две более конкретные рубрики, посвященные политработе (статьи и доклады политкомиссаров и инструкторов об их работе с пограничниками) и военной учебе (описание методов ведения боя, применяемых различными отрядами, сведения об отличившихся пограничниках со схемами сражений)[236]. В конце номера размещались обзор печати и хроника жизни погранзастав – самые живые разделы издания.

Архивные материалы, связанные с созданием этого журнала, недоступны, но можно с уверенностью утверждать, что его главной задачей было обеспечить политработников пограничных войск материалами (текстами, тезисами докладов, памятками и конкретными примерами), необходимыми для поддержания идеологического контроля в этот деликатный момент. Первый номер, выход которого совпал с вводом советских войск в Польшу, открывался текстом выступления Молотова по радио 17 сентября 1939 года и его заявлением о ратификации пакта на 4-й чрезвычайной сессии Верховного Совета. Этот и несколько следующих выпусков были полны дифирамбов в адрес советско-германского пакта и договора о дружбе и границе.

До вступления Красной армии в Польшу пакт, судя по всему, вызывал меньше беспокойства среди комсомольцев и коммунистов – пограничников, чем среди представителей других профессий. Ведь непосредственные враги, угрожавшие СССР и противостоявшие советским пограничникам, оставались теми же – финны и поляки.

Но с пересечением рубежей все становилось сложнее. Какой будет реакция советских солдат, когда они обнаружат значительно более привлекательную действительность, чем предполагалось? Смирятся ли они с контрастом между пропагандой и реальностью? Как показал Ян Гросс, красноармейцы, ожидавшие увидеть в разоренной феодалами Польше полную нищету, обнаружили там если не молочные реки и кисельные берега, то полные товаров магазины. Повторяя заученные фразы о том, что «у нас все есть, у нас этого много», они с первых дней наводнили магазины, скупая на выплаченные вперед три месячных оклада колбасу, хлеб, часы и другие товары. Были отмечены случаи бегства в Румынию и Германию. Об этом свидетельствует специальный приказ, расклеенный по занятым советскими войсками селам, который запрещал продажу красноармейцам гражданского платья[237].

Каким бы относительным ни было материальное изобилие в этих считавшихся самыми бедными в Польше районах, надежда на спасение от пагубного влияния сирен капитализма лежала, с одной стороны, на младшем и среднем командном составе пограничных войск, то есть молодых преданных офицерах, набранных из числа комсомольцев и членов партии, а с другой – на правильно поставленной агитпропработе с молодыми рядовыми. Журнал «Пограничник» мог оказаться в этом очень полезным.

В его первых выпусках большое место занимали рассказы от первого лица об удачных боевых действиях против польских пограничников. Они служили развитию чувства локтя, позволяли воздать должное павшим и отличившимся в бою, причем красноармейцы и пограничники изображались как сражающиеся бок о бок с польским врагом. Находилось место и для жителей польских приграничных районов, которые охотно указывали советским товарищам места дислокации частей КОП, и для жен командиров, выступавших в роли санитарок. Целью журнала было также внушить чувство гордости за участие в сражениях во имя правого дела. Этому служили повсеместные призывы обеспечить воссоединение украинских и белорусских «единокровных братьев», разъединенных границами. Журнал изобиловал описаниями восторженного приема со стороны местного населения, спешившего влиться в большую советскую семью. Среди прочих примеров можно привести рассказ И. Шаповалова «На освобожденной земле», начинавшийся следующим описанием:

[186] Ее жертвами станут 140 тысяч человек, 80 % из которых будут расстреляны.

[187] ЧК – ГПУ – НКВД в Україні: особи, факти, документи / Ред. Ю. Шаповал, В. Пристайко, В. Золотарьов. Киев: Aбрис, 1997. С. 347–377.

[188] Скоркин К., Петров Н. Кто руководил НКВД, 1934–1941.

[189] В состоянии полной деморализации, утратив веру во что бы то ни было и стремясь избежать мобилизации, он покончил с собой в апреле 1942 года (см.: Скоркин К., Петров Н. Кто руководил НКВД, 1934–1941).

[190] Шаповал Ю. Україна XX століття. Особи та події в контексті важкої історії. Киев: Генеза, 2001. С. 42–43 (цитата приводится в переводе с укр. – Прим. пер.).

[191] Список начальников политотделов ГУПВО, февр. 1936 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 742. Л. 58; Расстрельные списки. Москва 1937–1941. «Коммунарка», Бутово. Книга памяти жертв политических репрессий. М.: Мемориал-Звенья, 2000. С. 98.

[192] Скоркин К., Петров Н. Кто руководил НКВД, 1934–1941. Первый из них служил в 1941 году уполномоченным НКВД в Молдавии. Оба были арестованы в июле 1953 года в момент ликвидации Берии.

[193] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1172. Л. 92–93.

[194] Об этом просил Ежов 16 авг. 1937 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1163. Л. 46–49.

[195] Протокол № 51 заседания Политбюро, 22 июля 1937 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1158. Л. 10–11.

[196] Изучение областных и республиканских мартирологов не позволило выявить сведения о репрессиях в аппарате ГУПВВ НКВД СССР.

[197] Секретная директива о беженцах касалась прежде всего пограничных зон. См. об этом главу 4 настоящего издания.

[198] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 575. Л. 36–50; Д. 582. Л. 76–126; Д. 586. Л. 7–39.

[199] Там же. Д. 575. Л. 42.

[200] Там же. Д. 582. Л. 82.

[201] Там же. Д. 588. Л. 45–93; Д. 589. Л. 64–102; Д. 590. Л. 27–60; Д. 591. Л. 129–166; Д. 592. Л. 64–84; Д. 593. Л. 35–89; Д. 594. Л. 46–72. Число осужденных было при этом выше, так как часть приговоров касалась сразу нескольких человек.

[202] Из 95 дел, рассмотренных трибуналами ГУПВВ и переданных на утверждение Политбюро в апреле – декабре 1938 года, 32 поступило из Дальневосточного трибунала, в том числе 28 – из его Сахалинского отделения. Значительная часть приговоров касалась местных жителей азиатского происхождения, но среди обвиняемых с русскими и украинскими именами (19 дел на 30 участников) подавляющее большинство составляли милиционеры и пограничники (Там же).

[203] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 588. Л. 59.

[204] Там же. Д. 591. Л. 136.

[205] Там же. Л. 143.

[206] Тепляков А. Г. ОГПУ – НКВД Сибири в 1929–1941 гг. М.: Новый Хронограф, 2008 (Серия АИРО). С. 526.

[207] Haslam J. The Soviet Union and the Threat from the East, 1933–1941: Moscow, Tokyo and the Prelude to the Pacific War. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1992. Р. 112–135.

[208] На Дальнем Востоке жертвами репрессий стали 50 тысяч человек, из которых 36 тысяч были расстреляны в период с лета 1937 по конец 1938 года.

[209] Важным для нашего исследования был фонд 7523 (ГАРФ). После общего просмотра мы остановились на более подробном изучении 30 дел, содержащих автобиографии и анкеты пограничников, поступивших на службу в 1927–1938 годах.

[210] Следует ли видеть в этом передачу казачьих традиций в некоторых семьях?

[211] Автобиография И. Д. Зиновьева, 6 авг. 1936 г. // ГАРФ. Ф. 7523. Оп. 7. Д. 55. Л. 206–207.

[212] Автобиография K. Ф. Вешинкина, 22 дек. 1941 г. // ГАРФ. Ф. 7523. Оп. 7. Д. 26. Л. 25–26.

[213] Автобиография В. A. Самсонова, 24 мая 1940 г. // ГАРФ. Ф. 7523. Оп. 7. Д. 131.

[214] Приказ пограничным войскам Белорусского округа в связи с началом военных действий против Польши, 17 сент. 1939 г. // Пограничные войска СССР, 1939 – июнь 1941. Сборник документов и материалов / Под ред. А. И. Чугунова и др. M.: Наука, 1970. С. 237.

[215] См. ряд плакатов, выпущенных в ходе предвыборной кампании за присоединение Западной Белоруссии и Западной Украины к БССР и УССР в октябре 1939 г.: Gross J. T. Revolution from Abroad: The Soviet Conquest of Poland’s Western Ukraine and Western Belorussia. Princeton: Princeton University Press, 1988. Р. 170 и далее. См. также коллекцию кинохроники из собраний РГАКФД, в частности: «Установка пограничных столбов на советско-германской границе» (1939), ЦСДФ.

[216] 39 из них были удостоены ордена Ленина, 430 – ордена Красного Знамени, 375 – ордена Красной Звезды, 44 – ордена «Знак Почета», 487 – медали «За отвагу», 499 – медали «За боевые заслуги», 44 – медали «За трудовую доблесть» и 17 – медали «За трудовое отличие».

[217] Решение от 28 марта 1938 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 23.

[218] O Niepodległą i granice. Р. 8–10; Dominiczak H. Granica wschodnia. Р. 204–205.

[219] Пунктом № 4 Приказа НКВД СССР № 219 от 17 ноября 1938 г. были внесены изменения во Временный устав службы пограничной охраны, принятый в 1927 году (Протокол № 65 заседания Политбюро, приложение к пункту № 108 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 24. Л. 61).

[220] Приказ от 21 июня 1939 г., Ворошилов и Берия // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 25.

[221] Он выступил с этим предложением после получения телеграммы от Успенского о ликвидации «закордонной банды, прорвавшейся из Польши на участке 20-го Славутского погранотряда» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1197, протокол № 63).

[222] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1234.

[223] В первую очередь это коснулось колхоза «Заря свободы» Мало-Долецкого сельсовета Ушачского района Витебской области БССР (Там же).

[224] Крепость обороны / Реж. В. Стрельцов. Минская студия кинохроники, 1939 // РГАКФД.

[225] См. многочисленные примеры употребления этого неологизма, который появился в печати в ходе кампании, сопровождавшей бои у озера Хасан в 1938 году, в: Пограничные войска СССР, 1939 – июнь 1941. С. 230.

[227] Пограничные войска СССР, 1939 – июнь 1941. С. 233.

[228] Там же. С. 234.

[229] Prochwicz J. R. Walki oddziałów KOP na obszarach północno-wschodniej Polski // Białoruskie Zeszyty Historyczne. 2000. № 13. Р. 34.

[230] Ibid.

[232] Gross J. T. Revolution from Abroad. Р. 22–23.

[233] Dominiczak H. Granica wschodnia. Р. 261.

[234] См. об этих массовых расстрелах, самый известный из которых произошел в Катыни, в главе 5.

[235] Журнал, выходивший под редакцией С. Пресмана, стоил 50 копеек. Его формат и задачи были весьма амбициозными по сравнению с другими подобными изданиями («На защите родины», «На рубеже», «Пограничная звезда», «На страже» и др.).

[236] Хорошим примером является 3-й номер «Пограничника», особенно с. 32–33.

[237] Gross J. T. Revolution from Abroad. Р. 28–29.