Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Внимание к безопасности границ и морских побережий СССР становится еще более заметным, если обратиться к деятельности Реввоенсовета, организации, которая осуществляла синтез стратегических соображений Генштаба и целей, формулируемых политическим руководством страны. С 6 сентября 1918 по 20 июня 1934 года Реввоенсовет являлся высшим коллегиальным органом управления армией и флотом. В его состав входило руководство Штаба РККА под председательством наркома по военным и морским делам. В январе 1925 года в этой должности Троцкого сменил Фрунзе, а после смерти последнего в октябре того же года и вплоть до 1934 года главой Реввоенсовета являлся Ворошилов.

Наконец, целый ряд решений был принят Политбюро; в них отразились беспокойство перед угрозой формирования враждебного блока на границах СССР и попытки подготовиться к этому, одновременно укрепляя оборону территории и действуя дипломатическим путем. В своем выступлении по случаю 8-й годовщины Красной армии 23 февраля 1926 года Ворошилов отмечал достигнутые результаты и в то же время призывал к модернизации армии: «Мы должны еще многое сделать, чтобы стать действительно в ряд с армиями наших соседей»[428].

Ключевым моментом в определении точной угрозы стало наблюдение за подготовкой и проведением конференции в Риге, на которую с 31 марта по 2 апреля 1925 года собрались представители польского, эстонского, латвийского и румынского генштабов, а также наблюдатели от Финляндии. 26 марта в Москве была создана специальная комиссия. В нее вошли как дипломаты (Г. В. Чичерин, М. М. Литвинов и советский полпред в Латвии С. И. Аралов), так и представители разведки и органов безопасности: Ф. Э. Дзержинский, заместитель наркома по военным и морским делам И. С. Уншлихт, начальник иностранного отдела ОГПУ М. А. Трилиссер и начальник 4-го управления РККА Я. К. Берзин[429]. Тогда же Наркоминделу было поручено представлять ежемесячный обзор печати по международной политике. Была ли конференция в Риге решающим этапом в создании соседними государствами единого антисоветского блока? 3 апреля комиссия ответила на этот вопрос положительно. Фоном для беспокойства, связанного с безопасностью границ, служили начавшиеся весной переговоры между Германией и странами-победительницами, которые приведут к подписанию Локарнских договоров 16 октября 1925 года. Это сближение вызывало беспокойство Москвы, так как могло привести к подписанию территориального соглашения с Польшей. А готовящееся вступление Германии в Лигу Наций грозило привести к самому страшному – возникновению единого антисоветского блока, способного, опираясь на статью 16, проголосовать в Женеве за введение санкций против СССР[430].

В поисках подтверждения этой информации дипломатического характера советское руководство обратилось к сведениям, регулярно поступавшим из приграничных комендатур ГПУ. Диагноз подтверждался: «На всех наших западных границах ‹…› наблюдаются с некоторого времени систематические и, повидимому, увязанные с собою налеты на наши пограничные отряды и приграничные районы»[431]. Итак, готовилась агрессия.

Надо заметить, что и спустя четыре года после окончания Гражданской войны и советско-польского конфликта ситуация на границе по-прежнему ускользала из-под контроля, несмотря на создание местных органов власти, концентрацию сил правопорядка и существование совместных процедур предупреждения инцидентов. Поступавшие из районных органов ОГПУ сводки рисовали картину незамиренных краев, где служба в советских органах власти или милиции была связана с риском для жизни. С 1 января по 1 октября 1925 года на польско-украинской границе было зарегистрировано несколько нападений на небольшие военные аэродромы и склады оружия, обстрел из пулеметов пароходов на Березине, ограбление десятка приграничных сел, свыше 200 вооруженных нападений на советские учреждения (кооперативы, почтовые отделения, сельсоветы) и убийство «бандитами» 150 советских служащих[432]. Отчеты польского Корпуса охраны границы (KOП), созданного осенью 1924 года, описывали происходящее в схожих категориях, смешивавших политическую, в том числе террористическую, деятельность и бандитизм. В сводной таблице (табл. 2) перечислены все происшествия на самой границе и в пограничной зоне, то есть на расстоянии более 2 км.

Как видим, граница оставалась пористой и неспокойной зоной с высоким уровнем насилия. Однако по сравнению с первыми послевоенными годами бандитизм шел на спад. Более того, нелегко понять, что подразумевал офицер КОП под «мелкими терактами со стороны коммунистических организаций», или определить, что именно скрывалось за фиксируемыми в СССР «актами бандитизма». Самым надежным показателем является, несомненно, количество убитых и раненых, ставших жертвами насилия в погранполосе. Их максимальное количество приходится на саму линию границы, причем этот показатель растет, свидетельствуя о более строгом контроле со стороны пограничников, которые больше не пропускали вооруженных людей.

Тем не менее изучение переписки между ГПУ, Наркоминделом, Реввоенсоветом и Политбюро позволяет увидеть, что изменениям по сравнению с предыдущим годом подверглась прежде всего интерпретация инцидентов на границе. 7 июля 1925 года Н. М. Быстрых, командующий погранвойсками ГПУ УССР, составил подробную докладную записку на основе сведений, собранных Разведупром и ОГПУ по другую сторону границы[433]. Бесконечное перечисление банд с указанием их численного состава создает впечатление реальной масштабной угрозы. При этом полностью стирается временнóе измерение, то есть тот факт, что в отчете используются данные за два года (1924 и 1925), и, таким образом, одни и те же лица могли быть учтены в нем несколько раз. Известно, что даже когда банды действительно существовали, они носили непостоянный характер, распадались и вновь возникали в новом месте. Таким образом, приводимые Н. М. Быстрых цифры были заведомо преувеличенными.

Таблица 2. Статистика происшествий на польской границе, согласно документам КОП (1925)[434]

Кроме того, этот документ, изобилующий данными о численности, местоположении, подготовке банд, почти ничего не говорит об их конкретных действиях. Подобную информацию заменяет описание намерений. Из доклада можно узнать, что «по неизвестным причинам нападение не состоялось» или «попытки пересечь границу в конце концов не было». Постоянные переходы от прошедшего времени к настоящему и будущему, от изъявительного наклонения к сослагательному ведут к стиранию границ между намерениями и действиями. Использование стандартных формулировок позволяет обойтись без фактов, ограничиваясь упоминанием того, что такая-то банда проникла на советскую территорию в целях совершения терактов, а другая якобы занималась диверсиями.

Синтаксис русского языка обеспечивает весьма широкие возможности для вольного обращения с реальностью. Использование страдательных оборотов и искусное нанизывание определений позволяли обойтись без описания хода событий, ставя акцент на зачинщиках и давая простор интерпретациям[435]. Редкие существительные вроде «банда» или «отряд» буквально тонули среди нагромождения причастных оборотов и прилагательных, при этом ничто не позволяет понять, совершила ли эта банда какие-то конкретные действия. Это, кстати, существенно затрудняет перевод подобных документов на другие языки. Как, к примеру, точно перевести на французский выражение «прорывающиеся диверсионные отряды»?

В конечном счете приводимые в докладе факты не несли ничего нового: речь, как и раньше, шла о захвате местных жителей, о краже хлеба в целях продажи в Польше или о банде, которую именовали «карательным повстанческим отрядом» и обвиняли в том, что она «терроризирует нашу погранохрану» в районе Ямполя. Тем не менее авторы доклада приходили к выводу о подготовке координированных нападений на советскую территорию.

Таким образом, остаточные явления бандитизма, которые на польской границе хотя и уменьшились с окончанием Гражданской войны, но полностью не исчезли, при необходимости можно было увидеть сквозь новую призму. Если в 1921–1923 годах преобладало идеологическое, политическое прочтение, унаследованное от времен борьбы красных и белых, революции и контрреволюции, то в середине десятилетия ему на смену пришел военный подход, который видел в происходящем провокации и атаки вооруженных сил одного государства против другого, вынужденного держать оборону.

Весной 1925 года был также заведен ряд дел по обвинению в шпионаже против жителей пограничных районов: дело польских шпионов, севастопольское дело, дело о шпионаже в пользу Эстонии[436]. Рассмотрение этих дел было поручено Военной коллегии Верховного суда СССР, председателем которой с момента ее создания был В. В. Ульрих, старый большевик, уроженец Риги. Возьмем в качестве примера севастопольское дело. 13 февраля 1925 года в севастопольской крепости произошел взрыв пороха. Ответственность за него была возложена на рабочего Г. Н. Де-Тилота; его судили за халатность в военном трибунале Черноморского флота и уволили. Но через несколько месяцев дело было возбуждено вновь. Это произошло после того, как 13 мая 1925 года Де-Тилот попытался бежать за границу: угрожая оружием, он вместе с девятью соучастниками захватил торговое судно и заставил капитана взять курс на Варну[437]. Отныне взрыв трактовался как первая диверсия группы бывших врангелевцев, которые затаились после окончания Гражданской войны, а теперь активизировались и попытались наладить связи с эмигрировавшими в Болгарию представителями монархических кругов. Фамилия главного обвиняемого могла также напомнить о временах французской интервенции в Крыму. Попытка пересечь границу служила, таким образом, отправной точкой для раскрытия целого заговора. При этом в ходе судебного разбирательства 1925 год представал в качестве момента, когда военные организации возобновили активную антисоветскую деятельность.

Что касается эстонского дела, то в нем было замешано 48 уроженцев окрестностей Кингисеппа и Нарвы. Они были арестованы в июне – октябре 1925 года и предстали перед судом в Ленинграде. По окончании процесса, шедшего с 1 по 19 февраля 1926 года, 34 обвиняемых были приговорены к тюремному заключению сроком от 3 месяцев до 10 лет, конфискации имущества и лишению избирательных прав разной степени тяжести[438]. 12 человек были приговорены к высшей мере наказания с конфискацией имущества. Лишь один обвиняемый был оправдан. Большинство было осуждено за незаконное пересечение границы (ст. 98 УК 1922 года) и контрабанду (ст. 97), а в случае смертных приговоров к этому добавились статьи 16 и 66. В основе подобных коллективных дел лежало сочетание, с одной стороны, таких конкретных актов, как незаконный переход границы и контрабанда, а с другой – теоретические представления о существовании враждебной среды, состоящей из изменников родины и шпионов. Связь между пересечением границы, контрабандой и шпионажем выступает в 1925–1926 годах на первый план, что является, по всей видимости, новой чертой, связанной с акцентированием угрозы войны.

Но вернемся немного назад, чтобы на примере событий в Ямполе рассмотреть механизмы пограничного инцидента.

В 1925 году количество доказательств прямого участия польской армии и разведки в попытках проникнуть на советскую территорию выросло. Уже в январе Чичерин выразил протест по поводу вылазок на советскую территорию, которые совершали польские регулярные воинские части. Он потребовал от Варшавы официального ответа и создания двусторонней комиссии. Два параллельных расследования, опиравшихся на показания крестьян и пограничников, пришли к противоположным выводам. Советский меморандум от 31 января возлагал ответственность на польскую армию и подробно перечислял причиненный ущерб. В ответной ноте 10 февраля Варшава полностью отрицала польское вмешательство, объясняя события 4–5 января 1925 года отдельными актами бандитизма[439].

Всего несколько месяцев спустя, в июле 1925 года, новая серия пограничных инцидентов, произошедших в Ямполе, стала поводом для широкой антивоенной кампании и многочисленных дипломатических жестов в адрес Польши.

Советская версия событий сводилась к следующему. 28 июня к начальнику советской погранзаставы № 8, расположенной в районе Лепешовки, явились два польских офицера и стали добиваться немедленного освобождения задержанного накануне лейтенанта Мончинского. Заместитель начальника погранзаставы Бахлин ответил отказом, после чего польские части, согласно советской версии, «объявили войну» и открыли огонь. В нападении участвовали 2-й отряд 4-го пограничного батальона под командованием капитана Одчесняка, лейтенанта Охорика и подпоручика Озура (120 человек) и кавалерийский взвод 2-го эскадрона того же батальона под командованием капитана Михальского (20 человек). Советские пограничники были вынуждены отступить, после чего нападающие сожгли их казарму, захватили документы и оружие, включая пулемет. Во время перестрелки, продолжавшейся около получаса, Бахлин был ранен и избит. Два дня спустя, 1 июля, погранзастава № 8 подверглась новому получасовому обстрелу со стороны 40 польских пограничников, которые воспользовались этим, чтобы пересечь границу. 3 июля в 16:30 советский пограничник задержал по подозрению в шпионаже поручика Стефана Рондоманского, пытавшегося в гражданском платье пересечь границу. Речь шла о начальнике 2-го информационного бюро 1-й Виленской экспозитуры (отделения) 2-го отдела польского Генштаба. Польский пограничник, ставший свидетелем задержания, открыл огонь, что позволило группе из 7 человек пересечь границу. Во время перестрелки один из пограничников был тяжело ранен, но польским нарушителям пришлось покинуть советскую территорию[440].

Польская версия событий была иной. Каждый пограничный инцидент приводил к появлению двух противоречащих друг другу рапортов, опиравшихся на показания пограничников и местных жителей. Несмотря на псевдополицейскую точность, эти версии позволяли себе весьма вольное обращение с фактами. Одним из главных спорных вопросов была глубина проникновения на соседнюю территорию. В пограничных соглашениях проникновение более чем на 2 км рассматривалось как один из признаков его преднамеренного характера[441]. Не менее важным было наличие доказательств участия в нападении регулярных войск.

Советская сторона отказывалась видеть в ямпольских инцидентах проявление местных конфликтов между пограничниками, а главное, результат случайных пересечений границы в условиях, когда, несмотря на некоторые успехи в создании просек и дозорных дорог, линия границы еще оставалась слабо интегрированной в ландшафт. Хотя число убитых было небольшим (по одному с каждой стороны), стремление советской стороны увидеть в этих событиях преднамеренные действия польской армии и разведки превращало пограничный инцидент в доказательство существования у поляков широкого плана агрессии.

В этих условиях Чичерин направил 4 и 15 июля две ноты протеста польскому поверенному Кентжинскому. Помимо отправки комиссии для расследования, он требовал принять самые срочные меры с целью гарантировать нерушимость границы в будущем. Странное требование вывести с советской территории польские войска вызвало возмущенную реакцию польского поверенного, заявившего, что на территории СССР нет ни одного польского солдата!

Вслед за ямпольскими инцидентами в начале июля на Украине была развернута пропагандистская кампания, в центре которой стоял лозунг «Руки прочь от Советского Союза». В коллективных письмах протеста трудящиеся шумно клеймили польскую агрессию, направленную против «советской территории» и «наших погранзастав». На улицах Киева, Полтавы и Чернигова были расклеены бюллетени РОСТА в сопровождении телеграммы, сообщавшей о нападении на пограничников. Пролетариат требовал принятия решительных мер против провокаций, толкавших СССР на путь войны, и говорил о своей готовности по первому зову встать на защиту октябрьских завоеваний, а представители Красной армии и комсомола заявляли о своей решимости отразить атаки «польских панов».

Так в 1925 году пограничный инцидент стал отправной точкой для антивоенной кампании. Чтобы быть воспринятым всерьез, инцидент должен был включать то, что советские отчеты именовали «нарушением пограничного мира», то есть пересечение границы солдатами и офицерами соседнего государства.

Для урегулирования этих пограничных инцидентов были применены, казалось бы, уже опробованные раньше меры. Тем не менее они свидетельствовали об особом внимании, уделяемом отныне нерушимости границ. В Ямполе была образована смешанная паритетная комиссия[442], и 25 августа составлен протокол о ликвидации инцидентов[443]. Еще до этого, 3 августа, с Польшей был подписан новый договор о разрешении пограничных конфликтов; он опирался на заключенное годом ранее аналогичное соглашение с Румынией[444]. Согласно этому документу, в сложившейся ситуации не было ничего по-настоящему нового; как и в момент окончания войны, источником напряженности на границе был хронический бандитизм, характеризовавшийся вооруженными нападениями и грабежами. Для их предотвращения следовало ввести упрощенные двусторонние процедуры разрешения конфликтов на местном уровне, силами пограничников; это должно было, в частности, касаться выдачи виновных и выплаты компенсаций за причиненный ущерб[445].

Тем не менее ряд положений, содержавшихся в протоколе от 25 августа, заставляет иначе подойти к его пониманию. Главная проблема, стоявшая за инцидентами в Ямполе, была связана с пересечением границы. Расхождения в позициях польской и советской сторон касались источников этих инцидентов. С точки зрения Варшавы, они были вызваны незаконным арестом и уводом на советскую сторону польских офицеров пограничной службы. Москва же утверждала, что польские военнослужащие намеренно пересекли границу в целях шпионажа, и потому их арест был совершенно законным шагом. Разрешение конфликта подразумевало, таким образом, прежде всего отправку в Польшу польских офицеров Стефана Рондоманского и Тадеуша Мончинского[446]. К этому, однако, было добавлено интересное положение, которое будет использоваться и в дальнейшем. Стороны брали на себя обязательство систематически отправлять на родину задержанных пограничников и возвращать принадлежащих им лошадей, вещи и оружие. Исключение делалось только для тех, кто заявлял в присутствии смешанной комиссии о нежелании возвращаться на родину. Стороны должны были также предоставить в распоряжение комиссии, которая, таким образом, приобретала более важную роль, чем ранее, списки советских и польских пограничников.

Тема нерушимости границ стояла в центре мобилизации общественного мнения, прежде всего в УССР, где к населению впервые обращались с призывом защитить новую советскую родину («наш Союз») от провокаторов, действующих из-за кордона. Идея повседневной защиты территории и границы от польских посягательств способствовала слиянию концепций малой украинской родины, которую в тот момент продвигала большевистская национальная политика, и большой советской родины.

Кампания, посвященная военной угрозе, была также весьма эффективным инструментом укрепления мира. Это был отнюдь не единственный пример того, как советское руководство использовало напряженность для подписания соглашений в той или иной сфере.

Политбюро и Наркоминдел предполагали использовать эту угрозу, чтобы получить необходимые гарантии безопасности в рамках пакта о ненападении. Их целью было добиться от Польши примирительных жестов и в конечном счете заставить ее выйти из антисоветского блока, фундамент которого, как считалось, был заложен в Риге. Так, в июле 1925 года в верхах сочли, что антипольская кампания приняла на Украине слишком воинственный характер и что ее следует адаптировать с учетом существования внутри польских элит двух различных течений, одно из которых выступало за сближение с СССР. Еще одним инструментом, используемым советской дипломатией, чтобы добиться заключения договора о ненападении, было развитие торговых связей.

Инструментализaция польской угрозы происходила также в ходе переговоров с другими западными соседями и в отношениях с Францией. Речь шла о том, чтобы саботировать попытку Варшавы создать систему региональных гарантий в балтийском регионе. 26 августа 1925 года Чичерин предложил французскому послу в Москве Эрбетту заключить договор между СССР, Францией и Польшей о советско-польской границе. Это делалось с целью оказать давление на Варшаву. В конце 1925 года советской задачей было подписать пакт о ненападении с Польшей и другими западными соседями по образцу договора, заключенного с Турцией 17 декабря[447].

[428] Цит. по: Кен О. Мобилизационное планирование и политические решения. Конец 20-х – сер. 30-х гг. СПб.: Изд-во Европ. ун-та, 2002. С. 63.

[429] См.: Материалы «Особой папки» Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б) по вопросу советско-польских отношений 1923–1944 гг. / Сост. И. И. Костюшко. М.: Институт славяноведения и балканистики РАН, 1997. С. 17.

[430] Благодаря вовремя предложенному Москвой и подписанному 24 апреля 1926 года договору о нейтралитете, когда 10 сентября того же года Германия вступит в Лигу Наций, ей не придется брать на себя обязательство участвовать в возможных санкциях против СССР.

[431] О положении на польской границе, 8 июля 1925 г. // РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 364.

[432] Докладная записка начальника Информационного отдела ОГПУ Г. Е. Прокофьева, опубл. в: Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ – НКВД, 1918–1939 гг. Документы и материалы / Отв. ред. А. Берелович, В. Данилов и др. М.: РОССПЭН, 1998. Т. 2. С. 338–344.

[433] Докладная записка о положении на польской границе, 8 июля 1925 г. // РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 364.

[434] Сводная таблица, опубликованная в: Korpus Ochrony Pogranicza, w pierwszą rocznicę objęcia służby na wschodniej granicy Rzeczypospolitej: 1924–1925. Warszawa, 1925. Р. 8–9. Эл. доступ: http://www.polona.pl/dlibra/doccontent2?id=10893&from=&from=generalsearch&dirids=1&lang=pl.

[435] Подобного рода тенденции наблюдаются во всех языках в условиях развития тоталитарной риторики. Как это блистательно продемонстрировал Виктор Клемперер, для языка нацистов также были характерны недоверие к конкретике, выражаемой с помощью глаголов действия и времен действия, и предпочтительное использование существительных и неопределенных форм (рус. изд.: Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога / Пер. с нем. А. Б. Григорьева. М.: Прогресс-Традиция, 1998).

[436] В фонде Прокуратуры (ГАРФ. Ф. 9474) сохранились многочисленные материалы этих процессов, которые еще предстоит изучить историкам. Одна стенограмма суда над польскими шпионами занимает 344 страницы (ГАРФ. Ф. 9474. Оп. 42. Д. 35), а севастопольское дело – 373 (Там же. Д. 43).

[437] В деле содержатся совершенно фантастические детали, касающиеся обмена одеждой с экипажем судна и переодевания Де-Тилота в офицера ОГПУ, а его пособников – в бойцов Красной армии.

[438] Двое обвиняемых были приговорены к 3 месяцам заключения и штрафу в 100 и 300 рублей, еще двое – к 6 и 12 месяцам, пятеро – к 2 годам, еще пятеро – к 3, 8 обвиняемых – к 5, 2 – к 6, 1 – к 8 и 4 – к 10 годам лагерей. Пятеро из них были освобождены по УДО в силу преклонного возраста (Там же. Д. 52. Л. 125–128).

[439] Отчет о беседе с польским поверенным, 8 янв. 1925 г. // ДВП СССР. Т. 8. С. 27–30, 106–110.

[440] ДВП СССР. Т. 8. С. 438.

[441] Доказательствами преднамеренного пересечения границы считались также факт рецидива на том же участке и переход в составе группы из трех человек и более (см. различные соглашения, упомянутые в главе 2).

[442] Во главе советской делегации, участвовавшей в работе комиссии, стоял Логановский // ДВП СССР. Т. 8. С. 443.

[443] Там же. С. 502

[444] Там же. С. 464–467.

[445] ДВП СССР. Т. 8. С. 257.

[446] Другие пункты касались возмещения польской стороной ущерба от поджога погранзаставы (11 460 рублей) и возвращения украденного оружия и документов.

[447] Baechler Ch., Stresemann G. 1878–1929. De l’impérialisme à la sécurité collective. Strasbourg: Presses universitaires de Strasbourg, 1996; Soutou G.-H. La France, l’URSS et l’ère de Locarno // L’URSS et l’Europe dans les années 1920, Actes du colloque organisé à Moscou les 2–3 oct. 1997 / Ed. M. Narinski, É. du Réau, G.-H. Soutou et al. Paris: Presses de l’Université Paris-Sorbonne, 2000. P. 67–90 (рус. изд.: Объединение Европы и Советский Союз, 1919–1932. Материалы международного коллоквиума / Отв. ред. М. М. Наринский, А. О. Чубарьян. М.: ИВИ РАН, 1999).