Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Новая перспектива защиты территории с оружием в руках имела, таким образом, дипломатическое дополнение, опиравшееся на предотвращение и мирное урегулирование пограничных инцидентов. Агрессией считалось пересечение границы. Все дипломатическое здание, строившееся с 1925 года в отношениях с соседними государствами, опиралось на два столпа: во-первых, пограничную дипломатию, во-вторых, двустороннюю и многостороннюю дипломатию. Соглашения об урегулировании пограничных инцидентов являлись частью первого направления и предполагали использование точно определенных процедур: назначение пограничных комиссаров, определение секторов действия и того, что следовало считать пограничным инцидентом. Двусторонние пакты и резолюции о ненападении относились ко второму направлению. Чаще всего соглашения, касающиеся границ, были шагом на пути подготовки более общих договоров. Так, в 1927–1929 годах, незадолго до того, как в 1929 году Советский Союз и его соседи подпишут подготовленный Литвиновым протокол об отказе от войны в качестве орудия национальной политики, был заключен ряд соглашений о порядке урегулирования пограничных инцидентов. Еще одна серия подобных конвенций была подписана в 1932 году, на фоне разработки пактов о ненападении между СССР и его соседями и обсуждения в ходе конференции о разоружении и в рамках Лиги Наций представленного Литвиновым проекта определения агрессии[448].

В центре всего этого стоял строжайший запрет на пересечение границы. Этот критерий, хоть и подвергшийся модификациям в результате переговоров, присутствовал как в пактах о ненападении, так и в конвенции об определении агрессии, подписанной 3 июля 1933 года в ходе Лондонской конференции. Пересечение границы, синоним агрессии, могло принимать различные формы: обстрел с воздуха, моря или суши, несанкционированное проникновение вооруженных сил, нарушение территориальных вод, проникновение вооруженных банд в приграничную зону соседней страны[449].

В советских действиях в отношении соседних государств, входивших в так называемый санитарный пояс, можно, таким образом, увидеть своего рода циклический механизм. Сигналом для его запуска послужил рассмотренный выше пограничный инцидент. Все началось с тревоги на границах, где наблюдались признаки, как считалось, согласованной странами санитарного пояса подготовки к враждебным действиям (правда, нападение ожидалось не сразу, а через 1–2 года). Отовсюду – из советских полпредств, иностранного отдела ОГПУ, от пограничников – поступали тревожные сообщения. Вторая фаза этого цикла включала в себя внутреннюю и публичную составляющую. С одной стороны, на уровне Политбюро в Москве и в республиках создавались смешанные комиссии, принимавшие те или иные меры, а с другой – набирала ход публичная антивоенная кампания. Можно при этом выделить три типа мер: чекистские (усиление погранотрядов, разведка, слежка за беженцами и эмигрантами по обе стороны границы), национально-революционные (усиление пропагандистской и информационной работы среди национальных меньшинств за рубежом) и дипломатические (попытки разрядить обстановку путем переговоров и подписания соглашений). Иногда одной из разменных монет в ходе переговоров в целях получения гарантий ненападения и ликвидации антисоветских эмигрантских организаций в прилегающих к советской границе районах выступали экономические связи.

Не ставя под сомнения важность кризиса весны 1927 года как поворотного момента во внутренней и внешней политике, следует подчеркнуть, что описанный выше механизм был создан весной – летом 1925 года, а отлажен в мае 1926 года, после переворота Пилсудского. При этом использование понятия «механизм» вовсе не означает, что советское политическое руководство действовало в духе Макиавелли, цинично манипулируя послушными винтиками-исполнителями. Для СССР не было ничего более естественного, чем верить в угрозу войны. Идеологическая враждебность европейских стран во главе с Великобританией и Польшей была очевидной. По логике большевиков, враждебный дискурс означал враждебные действия, а любое действие могло быть истолковано как подготовка к войне. Внешняя угроза и ее постоянный характер были, таким образом, чем-то гораздо более очевидным, чем какое бы то ни было мирное сосуществование. Одержимость идеей безопасности границ была частью политической культуры как тех, кто действовал на местах, так и руководителей, читавших их отчеты. О каком бы уровне ни шла речь, каждый актор своей интерпретацией и своими действиями способствовал запуску этого механизма страха. Административный аппарат обладал собственной, постепенно формировавшейся памятью и отрабатываемыми рефлексами. И потому, когда возникала необходимость, не было ничего проще, чем направить речи и действия в уже проложенное русло.

Как показали Дэвид Глэнц и Олег Кен, одновременно с первым пятилетним планом индустриализации был принят план подготовки к войне[450]. Восприятие угрозы со стороны соседей сыграло в этом ключевую роль. С июля 1925 года каждое советское учреждение готовило план мобилизации. Процесс ускорился под влиянием государственного переворота, произошедшего в Польше в мае 1926 года: как считалось, за ним могла последовать атака против Украины и Белоруссии. 26 декабря 1926 года Штаб Красной армии в лице Тухачевского представил членам Политбюро доклад об «обороне Союза Советских Социалистических Республик», в котором подчеркивалась абсолютная неподготовленность армии и всей страны к войне. По предложению Сталина было решено разработать план обороны. С этой целью в марте 1927 года была создана комиссия, в которую вошли Сталин, Ворошилов и Рыков. В мае она представила свои предложения. Во всей этой подготовке важную роль сыграла угроза со стороны Великобритании[451]. В июле 1927 года на фоне чрезвычайно враждебной по отношению к СССР международной обстановки все учреждения представили свои планы мобилизации на случай войны[452]. Разумеется, пограничные районы занимали центральное место как в этих планах, так и во всей подготовке к вооруженному конфликту. Как нельзя кстати в 1928 году комиссия по обследованию погранполосы была переименована в комиссию по укреплению погранполосы. 25 февраля 1930 года в распоряжении Центрального межведомственного эвакуационного совещания при штабе РККА имелся подробный план по каждому учреждению и участку в масштабах всех западных пограничных районов, включая Крым[453]. Важнейшую роль в координации этих усилий играл созданный в 1920 году Совет труда и обороны (СТО) при Совнаркоме.

В секретных резолюциях СТО пограничная зона рассматривалась в качестве пространства маневрирования, которое следовало подготовить к войне в ближайшие 5–7 лет. Приоритет отдавался военной подготовке западных областей, от Черного моря до Белоруссии. Подготовка Карелии и Дальнего Востока имела второстепенное значение, тогда как на юге военных проблем не предвиделось. В военном отношении под пограничной зоной подразумевалась полоса шириной от 25 до 40 км, что с административной точки зрения соответствовало пограничным округам. В некоторых случаях, прежде всего в БССР, хозяйственная и организационная подготовка к войне должна была вестись на расстоянии вплоть до 100–150 км в глубь территории[454]. В 1927 году Белоруссия, разделенная на 4 округа (Полоцкий, Минский, Бобруйский, Мозырский) и 17 районов, рассматривалась в качестве «западной окраины Советского Союза на протяжении свыше 550 км границ с буржуазным миром»[455]. Согласно стратегическим планам руководства Красной армии этой республике в силу ее рельефа, расположения и истории суждено было стать полем грядущих военных операций, и потому практически вся ее территория включалась в состав военной зоны. В 1930 году Наркомвоенмору, Госплану и ОГПУ было поручено, опираясь на республиканские власти, подготовить список «погранрайонов», подлежащих включению в прифронтовую и непосредственно фронтовую полосу. Несмотря на неоднократные упоминания в источниках, мне не удалось найти этот список в центральных государственных архивах. Можно предположить, что он хранится в архиве Министерства обороны, попасть в который по-прежнему очень трудно. В рамках подготовки к войне Наркомвоенмор потребовал организовать в пограничной зоне учения в целях обучения населения поведению в случае химических атак, а также лекции по истории Гражданской войны. Идеологическая почва для этого была отчасти подготовлена созданным в 1927 году движением Осоавиахим, которое было популярно среди молодежи.

Вспыхнувшие тогда же, в феврале – марте 1930 года, восстания украинских крестьян против коллективизации и раскулачивания вызывали особое беспокойство руководства, опасавшегося, что они спровоцируют польское вмешательство. Согласно планам, западные регионы СССР должны были служить примером успешной коллективизации не в меньшей степени, чем Московская область. К марту 1930 года в одиннадцати западных районах УССР и в Мозырском районе БССР коллективизации подверглось свыше 70 % крестьянских хозяйств, что существенно превосходило результаты по остальной территории этих республик. Аналогичная ситуация наблюдалась в Автономной Карельской ССР (по сравнению с другими районами Ленинградской области). Подобный волюнтаризм в сочетании с широким использованием насилия в ходе коллективизации вызвал крупные крестьянские волнения, особенно на Украине. Интеграция периферийных районов, которая была целью коллективизации, грозила повернуться против государства, вызвав глубокую дестабилизацию приграничных районов. Ответом на это стали массовые репрессии: депортация от 13 000 до 18 500 польских «кулацких» и «шляхетских» семей, высылка родственников ранее осужденных лиц, а также чистка в учреждениях в целях их «коммунизации». В то же время, чтобы обеспечить столь необходимый на границе социальный мир, Политбюро решило ввести в 15 приграничных районах Белоруссии и Украины особый режим. Согласно принятому 25 апреля 1930 года постановлению, выделенный на тот год бюджет был увеличен на 6 млн рублей; эту сумму предполагалось распределить между приграничными районами Украины, Белоруссии и Ленинградской области. Постановление также вносило поправки в политику коллективизации, переориентируя ее на создание небольших, лучше адаптированных к местным условиям колхозов; кроме того, в приграничные районы Украины предполагалось уже к осени направить 1500 тракторов. А главное, был установлен принцип приоритетного снабжения погранполосы[456].

В какой степени эта мера, отчасти ставшая реакцией на ситуацию в этих районах, задала курс дальнейшей государственной политики в отношении приграничных территорий? Могла ли она сочетаться с задачами военной обороны? Другими словами, как можно было одновременно иметь статус зоны, находящейся «под угрозой», и являться «пьемонтом», то есть укрепленной и развитой территорией?

В постановлении, о котором только что шла речь, также выражалось сожаление по поводу того, что в приграничных районах в силу стратегических соображений искусственно ограничивалась индустриализация. Начиная с 1928 года здесь было запрещено размещать промышленные предприятия общесоюзного значения[457]. В условиях первой пятилетки, когда предпочтение отдавалось тяжелой промышленности, это ставило в особенно неблагоприятные условия пограничную зону, шедшую от Мурманска до Крыма. Там не планировалось строительство ни одного военного завода, а число остальных стратегических сооружений, в частности предприятий энергетики, металлургической и химической промышленности, было крайне ограниченным. Новые заводы и фабрики по производству таких дефицитных товаров, как текстиль, кожа, обувь, должны были размещаться во внутренних областях, чтобы избежать их захвата противником в случае войны. Наконец, предприятия, которые было трудно эвакуировать, должны были находиться вне упоминавшейся выше 25-километровой военной погранзоны, тогда как вокзалы и склады здесь следовало строить из дерева, чтобы обеспечить их быстрый демонтаж[458]. Исключение делалось лишь для Ленинграда и его окрестностей, где по-прежнему разрешалось строить заводы общесоюзного значения за исключением военных. Таким образом, экономическое развитие приграничных районов сводилось в основном к производству товаров потребления и к услугам, отвечавшим потребностям армии. Эти территории воспринимались прежде всего как поставщики или зоны размещения реcурсов: строительных материалов, зерна, лошадей, рыбы.

Так, военные стратеги уделяли особое внимание приграничным лесам. В них было запрещено производить вырубку и посадки без разрешения военного руководства, которое также отвечало за лесные массивы укрепрайонов. Чтобы в случае конфликта леса не стали убежищем для лиц, пытающихся скрыться от призыва, особое значение придавалось правильному подбору «лесной стражи»[459]. Эти меры вызывали недовольство в пограничных районах и на уровне республик. Руководители Белоруссии, к примеру, надеялись, что новый план поможет осуществить индустриализацию этой традиционно сельской республики. О том, насколько велико было их разочарование, можно судить по реакции Н. М. Голодеда, деятельного главы СНК БССР, считавшего, что план должен способствовать развитию текстильной, лесной, бумажной, гончарной и перерабатывающей отраслей промышленности[460]. 14 марта 1930 года он выступил с протестом по поводу препятствий, чинимых на пути развития таких типичных для этих краев отраслей, как кожевенная и льняная. Н. М. Голодед напоминал при этом, что вверенные ему края должны служить витриной советского строя перед лицом Западной Белоруссии, находившейся под польским гнетом. Однако Мобилизационно-плановое управление ВСНХ настаивало на необходимости ограничений и жертв, в частности на эвакуации расположенного в 150 км от границы Оршского текстильного комбината, одного из немногих имевшихся в республике промышленных предприятий! В 1930 году Сектор обороны Госплана потребовал, чтобы в Белоруссии машинно-тракторные станции располагались в удалении от границы[461]. Белорусский случай был, конечно, особым, но недовольство экономическими ограничениями проявляли, хотя и в меньшей степени, и власти соседней Украины. Как отмечалось в докладной записке ЦК КП(б)У в феврале 1929 года, «тенденция оттянуть как можно дальше от границ наше промышленное строительство превращается в ряде случаев в серьезнейший тормоз в деле развития хозяйства погранполос»[462].

Сетуя на то, что включение части территории в военную погранзону тормозит экономическое развитие республики, белорусские и, в меньшей степени, украинские руководители одновременно ценили статус «особой» или «режимной» зоны и ловко использовали это географическое преимущество для получения дополнительного финансирования и другой помощи. На рубеже 1920–1930-х годов местные власти, отвечавшие за погранполосу, старались использовать ее особый статус, чтобы добиться дополнительных ассигнований и других привилегий, играя на конфликтах компетенций между различными наркоматами и различными уровнями управления бюджетом (областным, республиканским, союзным).

В любом случае шок зимы 1930 года способствовал усилению политики помощи пограничным районам, которая проводилась с середины 1920-х годов. Так, был принят специальный план общего развития погранполосы на 1930–1931 годы, и на его осуществление было выделено 50 млн рублей[463]. В декабре 1931 года на фоне развертывающегося соцсоревнования некоторые пограничные районы Украины и Белоруссии, например Славутинский, были провозглашены «опорными и образцовыми пунктами хозяйственно-культурной и политической работы в погранполосе»[464].

На практике, однако, политика в отношении пограничных зон заключалась не столько в поощрении развития сельского хозяйства и промышленности, сколько в приоритетном снабжении населения товарами потребления: обувью, тканями, шерстью, сахаром, солью, табаком, керосином, спичками, школьными принадлежностями. Конкретные условия этой политики, практиковавшейся и в 1937 году, были определены в правительственном постановлении, подписанном 19 мая 1932 года[465]. Расположенные вдоль границы районы входили в первую зону, которой выделялось 25 % дополнительных ассигнований. Примыкавшие к ней районы составляли вторую зону, которая получала на 15 % больше, чем внутренние области. Таким образом, территория приоритетного снабжения была существенно расширена, так как до этого льготы распространялись только на узкую полосу шириной от 3 до 5 км[466]. Было ли этого достаточно, чтобы спасти пограничные районы Украины от голода 1933 года? Хотя расположенные вблизи границы деревни и столкнулись с серьезными трудностями и недоеданием, уровень смертности в них не достигал того катастрофического уровня, который наблюдался во внутренних областях[467] (см. карту 6).

Опираясь на изучение Мархлевского польского национального района, Кэйт Браун видит в этом результат определенного пересмотра задач в области коллективизации, который последовал за бунтами 1930 года[468]. Колхозы небольшого размера, созданные в конце концов в приграничных районах, должны были сдавать государству меньший объем продукции, чем предполагалось вначале и чем требовали от колхозов, расположенных во внутренних областях. Кроме того, они были освобождены от уплаты налогов. Именно в свете этого надо понимать принятое в декабре 1931 года постановление Политбюро, в котором подчеркивались успехи коллективизации в пограничных районах УССР и БССР[469]. По мнению Андрея Шляхтера, голода в приграничных деревнях удалось избежать благодаря, с одной стороны, контрабанде, которой занимались крестьяне, ходившие за продуктами в Польшу и Румынию, а с другой – благодаря поставкам зерна, объяснявшимся особым статусом этих территорий[470].

Таким образом, пограничная зона, в силу своего стратегического положения в меньшей степени затронутая индустриализацией, получила в эти годы ряд привилегий. В конечном счете для властей это был единственный способ обеспечить на границе относительный социальный мир, без которого было невозможно гарантировать безопасность территории. В некоторых случаях стратегический приоритет приграничной зоны способствовал также модернизации инфраструктур. Так, значительные средства выделялись на улучшение дорог и речной навигации, электрификацию, создание телеграфного сообщения, осушение болот и мелиорацию. Для таких судоходных рек, как Великая, Западная Двина, Днепр, были разработаны специальные планы инвестиций.

Рассмотрим в качестве примера телеграфную и телефонную сети. 13 июля 1928 года была создана межведомственная Комиссия по упорядочению связи в пограничной полосе[471]. Главной заинтересованной стороной здесь была Белоруссия. С января 1927 года республиканские власти, в частности ГПУ, жаловались на устаревшее оборудование и невозможность обеспечить конфиденциальность телефонных разговоров, которые легко прослушивались из-за рубежа[472]. 22 мая 1928 года, вслед за сигналами чекистов, Голодед обратился в Совет труда и обороны с целью привлечь внимание к тому возмутительному факту, что республиканская столица, Минск, прослушивается иностранными спецслужбами[473].

К концу года в Ленинграде, Минске, Киеве, Тифлисе, Ташкенте и Хабаровске были созданы местные комиссии. В результате проверки средств связи стал очевиден контраст по сравнению с ситуацией по другую сторону границы. За исключением переговоров между начальниками железнодорожных станций, СССР не занимался прослушкой соседей в ближайших к границе районах. Чтобы убедиться в этом, было достаточно 6-часового теста на польской и латвийской границах[474]. Прослушивание советских переговоров, напротив, не представляло ни малейшей трудности для Польши и Латвии, особенно учитывая плохое соблюдение режима секретности, предусмотренного для телефонных переговоров между погранзаставами, комендатурами и гарнизонами. За анализом ситуации последовало составление подробной сметы на модернизацию средств связи вдоль всей советской границы, от Мурманска до Хабаровска, включая южные и восточные регионы. Была поставлена задача сооружения новых линий и замены старых. 65 % всего плана приходилось на белорусскую границу[475]. Было принято важное решение отделить местную сеть от международной, за исключением трансграничной сети, использовавшейся в основном на железных дорогах. Линии связи пограничников, половина из которых была расположена на расстоянии от 25 до 500 м от границы, предстояло перенести вглубь территории. В связи с предстоящей реорганизацией были выделены две зоны: идущая вдоль самой границы «зона прослушивания» шириной от 3 до 20 км и вторая зона шириной до 100 км, где располагались линии международной связи, идущие из центральных областей СССР и которая могла в случае войны стать зоной прослушивания. Модернизация сети потребовала немало времени. В июле 1929 года в УССР линии, использовавшиеся пограничниками, по-прежнему прослушивались из-за границы, и на оснащение границы с Польшей и демаркационной линии, проходившей по Днестру, были запрошены дополнительные средства[476]. На Карельском перешейке было решено убрать под землю все линии, проходящие на расстоянии менее 100 м от границы.

Параллельно с модернизацией инфраструктур в начале 1930-х годов шло строительство оборонительных военных сооружений. В своих воспоминаниях И. Дубинский, секретарь Комиссии обороны при Политбюро и СНК УССР, так описывал советскую границу:

Это было явным преувеличением. Упомянутые здесь величественные военные сооружения в реальности оставались незаконченными и требовали усовершенствований. Однако они существовали.

В марте 1929 года были определены правила строительства оборонительных сооружений и было решено создать «долговременный сухопутный фронт»[478]. Строительство началось в 1931–1932 годах; одновременно был запущен амбициозный проект по геоморфологическому и топографическому картографированию пограничных зон[479]. Специалисты по военной истории не раз задавались вопросом о странном расположении этих укреплений, возведенных вдоль самой границы[480]. Означало ли это, что советская стратегия была исключительно наступательной? Их ценность как оборонительных сооружений действительно вызывает сомнения. Надо заметить, что этим же вопросом задавалась комиссия Генштаба, которая в мае 1931 года приехала осматривать укрепления, выстроенные вдоль Днестра и в целом в УССР[481]. Согласно выводам С. С. Каменева, И. Э. Якира, М. Н. Тухачевского и В. К. Триандафиллова, чтобы использовать для обороны бетонные укрепления, расположенные вдоль демаркационной линии, следовало выстроить на некотором расстоянии от них другие сооружения и создать постоянные гарнизоны, иначе время, которое ушло бы в случае конфликта на мобилизацию, сделало бы всю систему бесполезной. Комиссия также отмечала необходимость ввиду близости границы закамуфлировать все сооружения и установить ложные мишени. В тот момент присутствие заметных с противоположного берега фортов на советско-румынской демаркационной линии было прежде всего демонстрацией силы. К середине 1933 года на западной сухопутной границе были выстроены железобетонные сооружения, закончены просеки и гидравлические работы. На Дальнем Востоке подготовка шла медленнее: половину укреплений еще только предстояло соорудить[482]. В мае 1933 года Наркомат военных и морских дел утвердил план обороны побережья, осуществление которого должно было идти вплоть до 1936 года[483].

Однако, по мнению Генштаба, все созданные таким образом укрепления являлись не более чем наброском оборонительной системы. Современные военные стратегии требовали создания полевых оборонительных сооружений, минных полей, противотанковых и проволочных заграждений. Кроме того, следовало улучшить дорожную сеть и водоснабжение, построить новые казармы и склады, провести электрификацию Карелии. В декабре 1932 года командующий войcками Белорусского военного округа И. П. Уборевич настойчиво предупреждал Сталина, Молотова и Гамарника о том, чем чревато в случае военных операций отсутствие объездной дороги вдоль границы, а также настаивал на необходимости ускорить работы по мощению и покрытию гравием 1777 км стратегических дорог, построенных в Белоруссии в предыдущие годы[484].

Обустраивая пограничную зону с оборонительными целями и сводя к минимуму размещение промышленных объектов вблизи рубежей, советское правительство использовало уже не раз опробованные военные рецепты. Зато превращая пограничные зоны в дотационные территории, оно, подобно другим государствам Восточной Европы, занималось инновациями. Однако его политика позитивной дискриминации повлекла за собой совершенно другие результаты. В советском случае все эти меры привели не к интеграции приграничных зон с остальными территориями, а к существенному усилению их специфики, которая проявилась в том числе в их превращении в пространство полицейских инноваций.

Создание крепостей социализма

Лояльность населения периферийных территорий была для СССР ключевой проблемой, и уже в ранние годы были приняты меры по усилению контроля в приграничной зоне. «Крокисты», сотрудники контрразведывательного отдела ОГПУ, и агенты Разведупра вели наблюдение за «социально чуждыми элементами» и другими группами населения, среди которых, как считалось, могли скрываться шпионы; это приводило к периодическим чисткам. Существует целый ряд сборников документов и важных исследований, посвященных депортациям, начавшимся в момент раскулачивания и продолжавшимся на протяжении всех 1930-х годов[485]. Поэтому моей целью здесь будет не систематическое описание различных этапов этих репрессий, а попытка представить то, как еще до их начала пограничная зона стала площадкой, где разрабатывалась и тестировалась новая репрессивная география. Это позволит нам, в частности, увидеть разнообразие форм, которые принимали принудительные перемещения. Внимание историков обычно сосредотачивается на массовых депортациях, что вполне естественно. Эта радикальная практика является, однако, частью широкого спектра форм принудительных перемещений, к которым прибегало советское государство в приграничных районах. Другим характерным для этого периода явлением было бегство за границу, прежде всего в ходе коллективизации украинской деревни. Но добровольные и принудительные миграции осуществлялись и, наоборот, в направлении пограничных зон. Одним из примеров является переселение «красных» казаков. В некоторых случаях миграции в приграничные районы несли на себе следы характерных для царской России практик обустройства территории и внутренней колонизации. Какое место в этих гигантских перемещениях, направления которых задавались сталинской географией лояльности, занимают мигранты, незаконно пересекавшие границу, стремясь попасть в СССР? Иммиграция часто кажется чем-то немыслимым для советской истории и потому остается вне поля зрения исследователей. В самом деле, кому, помимо узкого круга поклонников советского строя, могло прийти в голову отправиться на родину пролетариата и что с ними там происходило?

В пункте 8 программного постановления о пограничных зонах, подписанного 17 сентября 1925 года, упоминалась борьба с профессиональными контрабандистами, бандитами и шпионами, а в пункте 12 переселенческому комитету предлагалось подготовить переселение лиц, чье проживание в пограничной зоне считалось нежелательным.

Очистка приграничных территорий составляла, таким образом, пандан к волюнтаристской миграционной политике, которую практиковали республиканские наркомземы и Всесоюзный переселенческий комитет на союзном уровне. С 1925–1926 годов комитет финансировал план размещения новых переселенцев в Средней Азии, Сибири и на Дальнем Востоке. Присутствовавшее уже в дореволюционный период стремление оптимизировать распределение рабочей силы в масштабах всей страны было в данном случае очевидным. К нему добавлялась столь характерная для большевиков национально-территориальная политика, которая привела, в частности, к попыткам обеспечить еврейское население собственной территорией. Вначале с этой целью обсуждался Крым, но в конце концов еврейская автономная территориальная единица была создана в 1928 году в районе Биробиджана, на Дальнем Востоке. В РСФСР предусматривалось также добровольное переселение 130 тысяч крестьян, главным образом в Сибирь. Наркомзем УССР собирался переселить с севера на юг республики 350 тысяч крестьян. В других союзных республиках амплитуда перемещений была более скромной. Эти организованные миграции нередко затрагивали приграничные районы. В силу своего слабого экономического развития и недостатка ресурсов пограничные края с XIX века являлись поставщиками мигрантов. Советская политика землеустройства, однако, предполагала программы переселения отобранных мигрантов и опиралась на операции по принудительной высылке.

В силу ряда причин в 1925–1928 годах переселения начали набирать обороты, причем прежде всего в пограничной зоне. Тем не менее с количественной точки зрения они заметно уступали тому, что будет происходить в годы Великого перелома. Следует отметить относительную расплывчатость определения и административной практики переселений, в организации которых участвовали различные учреждения. Предполагалось, что общий контроль за добровольными перемещениями будет лежать на Переселенческом комитете, опирающемся на республиканские наркомземы. Значительную долю среди мигрантов составляли безработные; особенно много их было среди беженцев и сельского населения приграничных районов. По оценке комитета, финансировавшего переселения на территории Украины, за три года с 1925 по 1927 год из пограничной зоны выехало около 35 тысяч семей, что составило 45 % от общего числа переселений в республике. Речь, однако, шла чаще всего о перемещениях небольшого масштаба. Главы переселенных хозяйств сохраняли свои старые наделы в течение трех лет и имели право сдавать их в аренду. В начале 1929 года на фоне растущей враждебности по отношению к зажиточным крестьянам все чаще стали звучать требования не допустить перехода этих земель в руки кулаков. С этой целью были введены ссуды и дотации в размере 50 % от стоимости аренды, которые должны были обеспечить бедным крестьянам приоритет при аренде наделов, оставшихся от переселенцев[486]. В середине 1920-х годов местные комиссии, которые занимались конфискацией земель у еще оставшихся помещиков, организовывали их выселение либо из погранполосы, либо за пределы губернии[487]. Из 212 помещиков, выявленных в пограничных районах Украины в конце 1928 года, было выселено 136[488]. В Псковской губернии из 590 глав семей (общей численностью 2577 человек), которые стояли на учете 1 ноября 1926 года, 292 подверглись выселению; из них 190 были изгнаны с принадлежавших им земель, а 103 высланы за пределы губернии. Заметим, что только 190 человек среди них были дворянами, тогда как остальные принадлежали к числу зажиточного крестьянства или мелкой буржуазии. В Псковской губернии комиссия по выселению помещиков сочла свою работу законченной в мае 1927 года[489]. Роль перемещений в качестве инструмента «чистки» приграничных районов усилилась в конце десятилетия. Помимо милиции и ОГПУ, которые могли принимать решения о высылке «контрреволюционеров» и лиц, угрожавших общественному порядку (уголовников, контрабандистов, бандитов, конокрадов, поджигателей, хулиганов), члены республиканских и областных переселенческих комиссий, отвечавших за организацию и финансирование теоретически добровольных миграций, могли прибегать к картотекам ОГПУ, чтобы способствовать отъезду в первую очередь тех, чье пребывание в этих районах считалось нежелательным[490]. Речь шла, в частности, о бывших полицейских, жандармах, помещиках, представителях буржуазии и кулаках с семьями, то есть всех тех, кто считался опасным в силу своего прежнего профессионального или социального статуса. На местах эти переселения и высылки вызывали противоречивые реакции. Председатели некоторых сельсоветов выступали против выселения самых предприимчивых жителей. Об этом свидетельствует история, произошедшая в апреле 1926 года в Халтуринской волости Островского уезда Псковской губернии. ОГПУ приняло решение о выселении из приграничной зоны так называемых «нежелательных элементов», а именно тех, кого на советском жаргоне именовали «белобандитами». Эту меру поддерживали малоимущие крестьяне, которые рассчитывали получить оставшееся после них имущество и землю. Однако в дело вмешался председатель Логовского сельсовета Андреев. Участники собрания, созванного им в доме зажиточного жителя деревни Старосущево, бывшего добровольца Белой армии Г. Петрова, большинством голосов одобрили решение выдать подлежащим выселению крестьянам справки, которые подтверждали бы их политическую лояльность. После этого по уезду поползли слухи о возможности избежать выселения с помощью поручительств, подписанных секретарем сельсовета[491]. В большинстве своем, однако, руководители всех уровней – от районов до республик – выступали, напротив, за расширение возможностей для выселения нежелательных лиц из пограничной зоны. Высылка помещиков и конфискация их земель были самым верным способом окончательно ликвидировать влияние, которым они могли пользоваться внутри местного сообщества (напомним, как были возмущены большевики, обнаружив, что изгнанные из имений дворяне нашли прибежище у своих бывших крестьян[492]). Постепенно возникала идея распространить подобные меры на бывших служащих железных дорог, таможен и лесопилок, оставшихся после увольнения жить в пограничной зоне, а также на контрабандистов: в связи с неэффективностью применявшихся к ним мер (арест, занесение в картотеку, штрафы) отныне их предлагалось подвергать высылке. Так постепенно принимала форму мечта о полном совпадении между идеологической и социальной чистотой и территорией. Особенность пограничных зон заключалась в том, что им, как казалось, грозила политическая засоренность, передаваемая географическим путем извне, и потому для борьбы с ней был найден способ, принадлежащий к арсеналу географии и политики обустройства территорий, – высылка.

Кто имел право применять высылку? Являлась ли она уголовной мерой?

С 1925–1926 годов региональные власти во многих уголках Советского Союза принимали решения о высылке контрабандистов из приграничной полосы шириной 22 или 50 км. Эта высылка осуществлялась по предложению таможенников или пограничников, с возможностью для прокурора вмешаться. Для выселения в пределах губернии было достаточно соответствующего решения губисполкома, если же высылаемые направлялись в другой регион республики, то решение должно быть утверждено республиканским ЦИКом.

Подобным мерам, судя по всему, способствовало принятое в июне 1927 года положение, которое вводило запрет на проникновение в 7,5-километровую пограничную полосу и передавало пограничникам все полномочия по обеспечению там порядка. Так, 21 мая 1928 года руководство Туркменской ССР сделало вывод, что раз пограничники могут проверять документы, то они имеют и право высылать за пределы пограничной полосы лиц, проникнувших туда без разрешения и не имеющих там родственников, работы или имущества. За этим решением стояло проявлявшееся и в других регионах желание ограничить приток в пограничную зону лиц, стремящихся найти там работу. Пограничная полоса обладала очевидной притягательностью в глазах жителей внутренних районов, которые отождествляли ее с привилегиями и более широкими возможностями. Власти же видели в ней главным образом пространство, где уголовные элементы могли найти себе занятие в качестве контрабандистов, шпионов и бандитов. Что касается прокуроров, то они считали эти решения необоснованными[493]. Согласно декрету от 28 марта 1924 года административная высылка, ссылка и заключение в концентрационный лагерь применялись по решению Особых совещаний ОГПУ в отношении лиц, признанных социально опасными[494]. Применение административной высылки при самовольном проникновении в пограничную полосу было необоснованным и являлось нарушением статьи 19 Конституции. Лицо, нарушившее режим пограничной полосы, следовало предать суду, который в соответствии с Уголовным кодексом любой республики приговорил бы его к 1 году принудительных работ или к штрафу размером до 500 рублей[495]. Именно так обстояло дело в РСФСР, где, согласно инструкции ОГПУ от 17 ноября 1927 года, лица, задержанные в «запретной зоне», подлежали аресту и суду по статье 192 УК. Председатель комиссии по обследованию погранполосы Бубнов склонялся к тому, чтобы следовать этому подходу, соответствовавшему принципам «революционной законности»[496].

[448] Дюллен С. Логика великой державы и ловушки прошлого: сталинская внешняя политика эпохи первой пятилетки // История сталинизма: Итоги и проблемы изучения. М.: РОССПЭН, 2011. С. 236–255; Она же. Сталин и его дипломаты. Советский Союз и Европа. 1930–1939 гг. / Пер. с фр. Э. Кустовой. М.: РОССПЭН, 2009.

[449] ДВП СССР. Т. 15. С. 45–48, 84–85, 296–298, 436–438; Т. 16. С. 388–392.

[450] Glantz D. M. The military strategy of the Soviet Union: A History. London: Frank Cass, 1992; Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения. Конец 20-х – сер. 30-х гг. СПб.: Изд-во Европ. ун-та, 2002.

[451] В мае – июле 1927 года эта комиссия, действовавшая в рамках Политбюро, занималась и частью вопросов, связанных с обороной, и британской проблемой // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 13, 52–53 (протоколы с 25 мая по 24 июня 1927 г.).

[452] Ср. доклад Чичерина, 8 июля 1927 г. // ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 1. Д. 76. Л. 37–43.

[453] ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 4. Д. 68. Л. 1–5.

[454] Постановление СТО, разрабатывавшееся с июня 1930 года и принятое 3 октября того же года // ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 4. Д. 169. Л. 86–91.

[455] НАРБ. Ф. 4р. Оп. 1. Д. 2514. Л. 23, 69.

[456] Постановление о мероприятиях по хозяйственному и культурному подъему погранполосы в 1929–1930 гг., приложение 2 к пункту 80 протокола № 124 заседания Политбюро, 25 апр. 1930 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 141; постановление комиссии Госплана при СТО СНК СССР, 14 июня 1930 г. // РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 91. Д. 1972. Л. 1.

[457] Постановление СТО «Об ограничении строительства промышленных предприятий, имеющих важное государственное значение, в Западной погранполосе», 16 июня 1928 г. // ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 2. Д. 8. Л. 3–11.

[458] ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 3. Д. 108. Л. 1–8.

[459] Подобные меры встречались и во Франции, например в военных планах обороны 1930-х годов, в которых особое внимание уделялось лесам в Арденнах.

[460] Николай Матвеевич Голодед, председатель СНК БССР в 1927–1937 годах. Выходец из семьи белорусских крестьян, он сделал карьеру в своей республике.

[461] Письмо Н. М. Голодеда в СНК СССР от 14 марта 1930 г., заметки Отдела обороны Госплана, мнение Наркомфина, ответ СНК от 26 апр. 1930 г. // ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 4. Д. 66. Л. 2–8.

[462] Докладная записка секретаря ЦК КП(б)У П. П. Любченко в комиссию ЦК ВКП(б) «О необходимых мероприятиях по укреплению погранполосы Украины», февр. 1929 г. // РГВА. Ф. 9. Оп. 28. Д. 265. Л. 34.

[463] После 1930–1931 годов следов существования такого плана больше не встречается: ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 4. Д. 66. Л. 2–4.

[464] Постановление о политическом и хозяйственном состоянии погранполосы УССР и БССР, 1 дек. 1931 г., пункт 32 протокола № 78 заседания Политбюро, постановление СНК СССР, 13 дек. 1931 г. // РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 91. Д. 1972. Л. 11–13; постановление № 10 ЦК и СНК БССР, 11 янв. 1932 г. // НАРБ. Ф. 4п. Оп. 1. Д. 6309. Л. 330–336; Ф. 4п. Оп. 1. Д. 7006. Л. 35–50.

[465] ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 20a. Д. 281. Л. 13–15.

[466] ЛОГАВ. Ф. 3162. Оп. 3. Д. 8. Л. 25.

[467] Davies R. W., Wheatcroft S. The Years of Hunger: Soviet Agriculture, 1931–1933. London: Palgrave; Macmillan, 2004. Карта заимствована из: Graziosi А. Histoire de l’URSS. Paris: PUF, 2010.

[468] Brown K. A Biography of No Place: From Ethnic Borderland to Soviet Heartland. Cambridge: Harvard University Press, 2005. Р. 110.

[469] Постановление о политическом и хозяйственном состоянии погранполосы УССР и БССР, 1 дек. 1931 г. // РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 91. Д. 1972. Л. 11–13.

[470] Shlyakhter А. Borderness and famine: Why did fewer people starve to death in Soviet Ukraine’s Western border districts during the Holodomor, 1932–1933? Smugglers and Commissars: Contraband Trade, Soviet Solutions, and the Making of the Soviet Border Strip, 1917–1939. PhD. The University of Chicago.

[471] В ГАРФ хранится два дела с материалами этой комиссии: Ф. 8418. Оп. 2. Д. 171 (июль 1928 – сент. 1929 г., 143 л.) и Ф. 8418. Оп. 4. Д. 85 (29 марта 1930 г., 44 л.).

[472] По просьбе ГПУ на прокладку 2500 км линий было срочно выделено 600 тыс. руб. // ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 1. Д. 5.

[473] ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 2. Д. 87. Л. 22.

[474] Отчет комиссии, 22 нояб. 1928 г. // ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 2. Д. 87. Л. 58–60.

[475] В БССР планировалась постройка 1135 км новых линий из 1767, подвеска 4490 км проводов из 6912, замена 121 км обветшалых проводов из 121 (От народного комиссара почт и телеграфов СССР, 2 июня 1928 г. // ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 2. Д. 87. Л. 29–30).

[476] ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 3. Д. 135. Л. 2–5.

[478] В 1931–1932 годах, помимо четырех существующих укрепрайонов (Карельского, Полоцкого, Мозырского, Киевского), было создано шесть новых: Летичевский, Могилев-Ямпольский, Рыбницкий, Тираспольский, Новоград-Волынский и Коростенский (ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 3. Д. 108; Каминский В. Долговременный сухопутный фронт СССР // Военно-инженерный журнал. № 1. С. 16, цит. по: Ken О. L’URSS comme «zone frontalière». Р. 327).

[479] ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 6. Д. 233. Л. 1–2.

[480] Об этой дискуссии см.: Кен О. Мобилизационное планирование; Stoeker S. W. Forging Stalin’s Army: Marshall Tukhachevsky and the Politics of Military Innovation. Boulder: Westview Press, 1998.

[481] ГАРФ. Ф. 8418. Оп. 5. Д. 65. Л. 17–23.

[482] Там же. Оп. 8. Д. 145. Л. 4–13.

[483] Там же. Д. 118. Л. 2–5, 11.

[484] Там же. Оп. 6. Д. 167. Л. 2–3, 27–28.

[485] Ведущим российским специалистом по истории принудительных перемещений является П. М. Полян. См.: Полян П. М. Не по своей воле… История и география принудительных миграций в СССР. М.: ОГИ-Мемориал, 2001. А также сборники документов, охватывающих период с 1928 года: Сталинские депортации, 1928–1953. Документы / Отв. ред. Н. Л. Поболь и П. М. Полян. М.: Материк, 2005, прежде всего с. 34–45.

[486] Постановление СНК УССР «О переселении социально-опасного населения из пограничных округов УССР», 13 нояб. 1929 г. // Сталинские депортации. С. 40.

[487] НАРБ. Ф. 4п. Оп. 1. Д. 2514. Л. 2.

[488] РГВА. Ф. 9. Оп. 28. Д. 265. Л. 42.

[489] Егоров A. M. Псковские пограничные районы. С. 160 и далее.

[490] См., в частности, письмо наркома земледелия УССР наркому земледелия СССР по поводу перемещения cоциально-опасного элемента из пограничных округов Украины, 17 апр. 1930 г. // Сталинские депортации. С. 43–44.

[491] Eгоров А. М. Псковские пограничные районы. С. 169.

[492] Там же. С. 162.

[493] ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 64. Д. 601. Л. 5–6.

[494] Решение прокурора СССР от 9 февр. 1929 г. // Там же.

[495] Записка П. Красикова, прокурора СССР, 6 нояб. 1928 г. // ГАРФ. Ф. 3316. Оп. 64. Д. 802. Л. 10–11.

[496] Записка A. С. Бубнова в Политбюро о положении в западной погранзоне, oкт. 1928 г. (черновик) // Там же. Л. 15.