— Коля, прости, ради бога. Ты тут ни при чем. Просто нервы.
— Да ладно, ладно! — сказал он примирительно и, вытащив пачку сигарет, затряс ею в воздухе. — Давай-ка закурим.
Я жадно затянулся.
— Действительно — история! — покачал головой Маркин. — Из раздела «нарочно не придумаешь». Ты все-таки дослушал бы меня.
— Конечно, слушаю. Обещаю больше не взрываться.
Маркин заговорил осторожно, видимо, еще побаиваясь, что я не сдержусь. Он объяснил мне, насколько опасны угрозы Большого: слов на ветер тот не бросает, а растоптать неугодного еще как умеет — и не таких, как я, топтал. Тем же, кого он возводит в ранг «нужных людей», бывает при нем хорошо и вольготно — и с диссертацией поможет, и зарплату повысит, и продвигать будет — конечно, до тех пор, пока ты нужен.
— В общем, избавиться от его соавторства ты уже не сможешь. А извлечь из этого кое-какой «профит» пока возможно. Пойми меня. Ты ведь все равно сторона пострадавшая. А так хоть какая-то компенсация. Ну, что скажешь?
— Не выйдет, Коля. Я себе в жизни такого не прощу. Замучаю себя, изгрызу, от самоедства умру. Это раз. А второе — представь, как я буду выглядеть в глазах Ренча. Ведь он вывел меня на «болотный вариант». Просто преподнес его на блюдечке.
— Да, — покачал головой Маркин, — о Ренче я не подумал.
— В одном Большой прав: выбора у меня нет. Только понимаем мы смысл этого выражения ортогонально.
Маркин пустился было опять в длинные рассуждения о нелепости сложившейся ситуации, но у меня уже не было сил его слушать.
— Извини меня еще раз, Коля, — перебил я его, — и не считай хамом, но мне сейчас не худо бы посидеть с глазу на глаз с собственной персоной.
Он сразу засобирался. Сказал на ходу:
— Понимаю, что ж тут обидного. — А уже в дверях, прощаясь, добавил: — Ну, если что понадобится, звони в любое время.
— Спасибо.
— Да я и сам тебе еще позвоню.
— Только не сегодня.
Проводив Маркина, я свалился на диван, уткнулся головой в подушку. В сознании словно по кругу проворачивались все события последних дней, и особенно часто память воспроизводила телефонный разговор с Большим. В ушах звучал его баритон — вся гамма интонаций, от вкрадчиво-дружественных до жестких угроз в конце. От некоторых его фраз я дергался, вскакивал, бил в бессильной злобе по диванным подушкам, извлекая оттуда легкие облачка пыли. Потом я утих, долго лежал, сосредоточившись на какой-то случайной мысли, и незаметно для себя заснул. Мне было все-таки еще двадцать пять, все в организме работало безукоризненно четко, и нервная система нашла, должно быть, единственно верный способ спасти себя от чудовищной перегрузки. В сон я провалился, как в омут. Спал без сновидений.
Разбудила меня мать, когда вернулась с работы — около семи вечера. Я удивленно пялился то на нее, то на часы, пока, наконец, не сообразил, что проспал без малого пять часов.
Однако стоило мне прийти в себя, и весь груз опять навалился, будто и не было этого спасительного отдыха.
Мать сразу заподозрила что-то недоброе. Я было попытался отшутиться, отовраться, но она ничему не поверила, пока я не выложил все как есть — до самых мелких подробностей.
Она слушала, подперев по-бабьи кулаком подбородок, и только тени, пробегавшие по ее красивому лицу, выдавали, как глубоко задевает все ее существо моя боль.
Потом она обняла меня, резко, порывисто, и вдруг сказала будничным тоном:
— А пойдем-ка, Юрка, ужинать. Ты, насколько я понимаю, из-за летаргического сна с утра не ел.
— Восхитительная идея!
В кухне, накрывая на стол экономными, удивительно точными движениями, — я давно заметил, что именно благодаря им мать управляется с хозяйством всегда поразительно быстро, — она сказала мне:
— Про то, как ты поступишь, не спрашиваю. И так знаю.
— Вот и спасибо.
— За что ж спасибо? Сама ведь воспитывала!
— Вот за то и спасибо, матушка-голубушка, — я притянул ее к себе и поцеловал в щеку.