— Слыхал. Только не верю им.
— Это почему же?
— Потому что кулаки могут легко и незаметно превратить добро во зло. И вообще, давай без философии. Дело это касается только меня…
— Меня тоже.
— Тебя?
— Ну да! Если б я не говорил в присутствии Большого о твоей работе, он бы ничего не знал.
— Я же не виню тебя!
— А я виню и не могу бездействовать!
Решительность Николая испугала меня не на шутку.
— Вассал! — сказал я очень серьезно. — Дай мне слово, что ничего не предпримешь, не получив моего разрешения. Пойми, что это мое право!
— Твое, — неохотно согласился Николай. — Но ты-то что будешь делать?
— Говорю же тебе — не знаю пока. Скорее всего, подожду Ренча. Он со дня на день должен вернуться.
— Да, Ренч! — сказал Николай с надеждой. — Это, конечно, главный твой козырь. Кстати, учти, Ренч Большого терпеть не может. Тот, кажется, и Ренча в свое время малость пообчистил. Не слышал?
— Ты прямо ходячий набор научных детективов!
— Надо же знать, с кем имеешь дело…
Он явно собирался развить эту мысль, но его оборвал телефонный звонок.
Я поднял трубку — и в первый момент не поверил своим ушам.
— Здравствуйте, здравствуйте, Юрий Петрович! Уже небось наслышаны, какой ваше творение имело шумный успех.
Я окончательно убедился, что бархатный баритон принадлежит Большому.
— С вас, как говорится, причитается — за пропаганду! — добродушно рокотал он. — Пресса, миллионный тираж. Это не каждому ученому даже раз в жизни улыбается. Где же восторг? Где же благодарные излияния?
Он сделал паузу. Я настолько опешил, что слова не мог произнести.
— Вы что, от восторга дара речи лишились? — хохотнул Большой.
— Что-то не понимаю вас, — с трудом выдавил наконец я.
— Если плохо слышно, я перезвоню.
— Да нет, слышно хорошо, но…
— А, тогда все ясно. Не продолжайте! Всему виной эти проклятые газетчики. Выкинули в последний момент целый абзац с комплиментами в ваш адрес. Да еще перепутали: вместо «изложенная мною идея» напечатали «предложенная». Никакой культуры в работе! Вносить такие изменения уже после того, как я подписал текст! Возмутительно, правда?
— Не знаю, — сказал я хрипло.
— По вашему тону можно подумать, что вы подозреваете меня в худшем! Неужели подумали, что я в докладе не назвал вашей фамилии?
— Не знаю, — снова повторил я.
Я не верил ни одному его слову, но сказать ему то, что о нем думаю, назвать его подлецом и вором не мог. У меня никогда не получались такие объяснения. Даже иной раз в магазине — вижу, продавщица меня обвешивает, но промолчу. Не потому что трушу, а потому что стыдно. За нее стыдно. В голове не укладывается — как может человек идти на такую низость. Чувствуешь себя, будто в грязи выкупался, уже от одного того, что при этом присутствуешь. И хочется скорее подальше от этого уйти — не видеть, не слышать. Маркин бы это, конечно, назвал чистоплюйством. Но я по-другому не могу: ведь начать громкое объяснение с Большим, упрекать его — значит, вроде бы, опуститься до его уровня. Словом, я испытывал жгучее чувство стыда и только об одном мечтал — чтобы разговор поскорее кончился.