— Не мешай хозяйничать! — отстранилась она. — И слушай. Я еще не все сказала.
— Весь внимание.
— Добром эта история вряд ли кончится. Да и бог с ним. Уж как будет, так будет. Главное, не трусь. Выживем!
— Вот именно, как в том популярном тосте: выпьем за наших врагов — пусть они сдохнут. А мы выживем! Все потери — ерунда, сказал какой-то классик, страшны только моральные потери. Впрочем, может, классик этого и не говорил — я сам выдумал. Кажется недурной афоризм. А, матушка-голубушка?
— Ей-богу, не дурной.
— А моральных потерь не будет. В этом мы оба не сомневаемся.
— Вот именно. И знаешь еще что, — сказала она, садясь за стол и пододвигая любимую мою яичницу со шкварками и розовыми кусочками ветчины, которую уже успела приготовить, — тебе ведь до вторника в институте появляться не надо, а вкалывать это время ты, пожалуй, не сможешь…
— Да попробую все-таки.
— Не строй из себя супермена! Не сможешь, будешь сидеть и изводиться. Безо всякой пользы для науки, а себе во вред. Я же знаю. Что, скажешь, не права?
— Ну конечно права. Ты всегда права. Только что ты предлагаешь?
— Давай на эти три дня куда-нибудь умотаем.
— Неконструктивно. Во-первых, тебе в понедельник на работу. Во-вторых, уматывать некуда: весна нынче дождливая.
— Конструктивно. Во-первых, сейчас же позвоню начальству и возьму понедельник за свой счет. Во-вторых, мы уже тысячу лет собирались с тобой по маленьким городкам. Куда хочешь. Ну, выбирай!
— Но ведь дождь все время.
— А плевать. У нас есть туристические ботинки, плащи. Даже хорошо, что дождь. Мало будет людей — легче с автобусами, с гостиницами. Ну, Юра, соображай скорее — едем?
— Едем! — закричал я, только в ту секунду поняв, как прекрасно она это придумала. — Ура, матушка-голубушка! Не знаю, что бы я делал без тебя.
— Делал бы то же самое, — сказала она спокойно, но с затаенной гордостью, — только жил бы скучнее и радовался бы меньше.
Остаток вечера мы провели в сборах, а ранним утром следующего дня уже мчались на автовокзал.
Это были три восхитительные дня. Мы успели поглядеть Юрьев-Польский, Суздаль и Владимир. Лазили по колокольням, забирались на замшелые галереи, идущие вдоль крепостных стен, месили грязь на оплывших земляных валах. Рябило в глазах от великолепия икон, фресок, резьбы по камню. Чувствовали мы себя легко и свободно, будто странники, бросившие привычный уклад жизни и пустившиеся в неведомую дорогу, про которую никто не знает, когда она кончится.
О моих институтских делах мать не заговорила ни разу. Поначалу мне был тяжел такой заговор молчания, но самому начинать разработку этой темы не хотелось. Однако к концу первого дня я уже втянулся в жизнь странника и к своим делам все реже возвращался мыслью. Волна новых впечатлений, сплошь веселых, радостных (а мать все умела сделать веселым, даже короткие посещения третьеразрядных дорожных забегаловок) перешибала мысли о свалившейся беде. Лишь вечером, когда укладывался спать в гостинице, снова накатывали мысли о том, что мне вскоре предстояло. Но и то недолго: умотавшись от дневной беготни, засыпал я быстро.
Из Владимира мы вернулись электричкой в понедельник в двенадцатом часу ночи. Только и хватило времени распихать дорожные вещи, помыться, поесть.
Во вторник за завтраком мать вспоминала о нашем путешествии. Но, когда уже прощались, поцеловав меня в лоб, сказала:
— Ну, Юра, держись! Впрочем, может, еще и проскочит. Ведь сегодня вторник. Помнишь английскую примету: «Tuesday child» — дитя вторника. Кто родился во вторник — счастливый. Потому что вторник — счастливый день.
По вторникам в нашей лаборатории — явочный день для всех. И я заранее представлял — малоприятных разговоров с коллегами избежать не удастся. Но я никак не ожидал, что именно в этот день впервые появится Ренч. По моим расчетам, он должен был вернуться из Башкирии только в конце недели.
Голос Ренча я услышал еще из коридора и очень ему обрадовался. Может, действительно сегодня — день удач. Ведь вот как вовремя приехал шеф. Он-то защитит, не даст в обиду. Ну были у нас мелкие глупые размолвки, ну сдавать он стал. Разве в этом дело? Ведь я же действительно его ученик. На кого же еще, если не на него, могу положиться? Да и знает он, как все было с самого начала, «болотный вариант» возникал прямо на его глазах. И, поддавшись этому обнадеживающему настроению, я не услышал, что в голосе Ренча звучала крайняя степень раздражения, не заметил, как с моим появлением в разговоре повисла неловкая пауза. Кинув на ходу общее «здрасте», я направился к Ренчу и, улыбаясь, сказал:
— Здравствуйте, Марк Ефимович! Господи, как же хорошо, что вы приехали! Как я вам рад!
Но он не встал мне навстречу, и рука моя, протянутая к нему, зависла в воздухе без ответного пожатия.
— А я не рад! — выкрикнул он. — Совсем не рад. И уж если речь пошла об эмоциях, то я — более того — совсем бы не хотел вас видеть.
По инерции я еще улыбался, а он орал прямо в лицо.
— Я отмечал ваше моральное падение. Сколько раз предупреждал, пытался удержать, но вас так и тянуло в грязь, словно магнитом. Вы, вы… — взвизгнул, он вскочил: — Как вы можете в глаза мне смотреть!