Из столбняка меня вывел звонок в дверь. Примчался Маркин. Я никогда еще его не видел таким серьезным и таким взбудораженным.
Увидев у меня в руках газету, сходу спросил:
— Ты уже читал?
— Вот только что…
— Ума не приложу, кто мог сообщить Большому подробности?
— Да кто же, кроме меня, их знает?
— Ты? Ты сам? Но где, когда?
— Он приехал в лабораторию, хотел поговорить с Ренчем, узнал, что тот в отпуске, и стал расспрашивать меня…
— С Ренчем! — ядовито воскликнул Николай. — Он к тебе ехал! Точно выбрал время, когда ты будешь один.
— Ну, это ты загнул. Он ничего не знал о моей работе — спросил про нее случайно, когда уже собрался уходить.
— Знал! Он был на нашем совете, когда обсуждали сборник. А я там соловьем пел про твой «болотный вариант». Значит, он запомнил, выждал, когда уедет Ренч, а потом разыграл комедию. Да, в таких делах Большой — математик. Расчет безукоризненный.
— Неужели он все это заранее придумал?
— Никаких сомнений! Но ты-то, ты как мог с ним откровенничать?
— Да что тут особенного — приехал замдиректора, спрашивает…
— И ты про его делишки никогда не слышал?
— Нет.
— Вы действительно в захолустье живете! В его карьере одно только неизвестно — сам ли он диплом писал. А как университет кончил — сразу сиганул в начальство. И там уж сомнений нет: кандидатскую ему делали зависимые от него люди. Потом статей тридцать в соавторстве — он и содержания их толком не знает — и доктора получил по совокупности. Он только тем и живет, что подхватывает, где что плохо лежит.
— Если все это знают, что ж его держат?
— Ну ты совсем младенец! Кто ж его теперь скинет, при его-то степенях и регалиях? Да и потом, во всем, кроме науки, от него есть толк: пробивной, дипломат, со связями. Он такое иной раз может устроить, что и пяти директорам не под силу.
Маркин долго еще говорил о делишках Большого, о его стратегии и тактике, где тончайшие разработанные трюки сочетаются с грубым напором, как в моем случае. Способность противника к обороне он оценивает в момент и здесь лишних усилий не прилагает. Меня он вычислил сходу, понял, что с таким сложные маневры не требуются, можно действовать нахрапом.
Николай сам оборвал свой затянувшийся монолог.
— Ну ладно, психологическая подоплека понятна. А вот что же теперь-то делать? Ты об этом думал?
— Еще не успел, — признался я.
Николай погрузился ненадолго в размышления и выдал вариант в духе «Маркина университетского образца» — в ту эпоху несколько раз лишь отчаянные авантюры спасали его от исключения, казавшегося уже совершенно неминуемым.
Он уцепился за портативный магнитофон, на который я кое-что наговорил, разъясняя Большому смысл своей работы. Николай был «в добрых отношениях» с секретаршей Большого — он со всеми секретаршами имел контакты — и надеялся через нее этот самый магнитофон добыть хоть на полчаса — времени хватит, чтобы переписать кассету с моей речью. Затем можно не спеша сделать еще несколько дублей записи, потом с одним из них Николай собирался явиться к Большому и заставить его во всем признаться. А во время их разговора будет включен второй магнитофон, который Маркин спрячет в портфеле. Потом новая запись еще несколько раз перепишется. И по одному экземпляру той и другой Николай передает в ученый совет — Большой будет посрамлен, выведен на чистую воду.
Блистательная его идея произвела лишь один явно положительный эффект — заставила меня расхохотаться. И этот смех, хотя и был он почти истерикой, все же несколько снял ощущение безвыходности, отчаяния, которое меня охватило. Николай несколько секунд смотрел на меня испуганно, потом спросил:
— Не понимаю, что ты ржешь?
Я категорически отверг его вариант, сказав, что заранее против любой правды, если она пробивает себе путь такими методами.
Маркин вспылил:
— Чистоплюйство! Ты слыхал такие стихи: «Добро должно быть с кулаками»?